Молот и наковальня - Гарри Тертлдав

— Конечно, величайший. — Трифиллий непроизвольно взглянул на запад, хотя единственным предметом, доступным в том направлении его взору, была стена зала, в котором проходила аудиенция. — Даже самый слабый запах дыма от их костров кажется непереносимой вонью любому здравомыслящему видессийцу!

— Так оно и есть, — поспешно прервал вельможу Маниакис; похоже, Трифиллий был не прочь поупражняться в искусстве красноречия. — Абивард тогда сказал, что единственно возможный способ убедить Сабраца отвести свои войска — это хорошо продуманные, умелые действия моего особого посланника ко двору Царя Царей… — Продолжить Автократору не удалось. Трифиллий возопил:

— И ты хочешь назначить меня таким посланником? Величайший! Чем я так тебе не угодил, что ты решил послать меня в отвратительную дыру, где меня наверняка ждет ужасный конец?!

— Ну-ну, не преувеличивай. — Маниакис постарался придать как можно больше убедительности своему голосу. — Машиз вовсе не такая уж отвратительная дыра. Я сам бывал там неоднократно. А Сабрац далеко не так скор на предательства и убийства, как Этзилий. Во всяком случае, он не был таким в те годы, когда я его хорошо знал, — честно добавил Автократор.

— Надеюсь, ты простишь меня, величайший, если я осмелюсь напомнить тебе, что за годы, минувшие с тех пор, как ты его хорошо знал, моральные качества Шарбараза, судя по всему, не претерпели изменений к лучшему?

Обычно сарказм был совершенно несвойственен Трифиллию. Просто удивительно, подумал Маниакис, как меняются люди, стоит им почувствовать себя хоть чуточку несчастными. Но вслух он произнес другое:

— Ты будешь моим особым послом, высокочтимый Трифиллий, а общепризнанные международные законы защищают неприкосновенность подобных высокопоставленных особ.

— О да, величайший! В точности так же, как они защитили тебя от нападения Этзилия во время встречи, именовавшейся мирными переговорами! — С перепугу вельможа перешел от сарказма к сардоническим выпадам. Его дерзость уже превзошла все допустимые, с точки зрения Маниакиса, пределы.

— Если раньше у меня и в мыслях не было избавиться от тебя, высокочтимый Трифиллий, — сурово заметил Автократор, — то ты своими необдуманными речами даешь мне для этого повод.

Однако остановить испуганного сановника было уже невозможно.

— Вот парадокс, достойный того, чтобы скрасить досуг дюжины теологов! Если я замолчу, ты пошлешь меня в пасть к макуранскому льву, полагая, что получил мое согласие. Если же я выражу свое несогласие, ты все равно пошлешь меня туда, но уже в наказание за мою строптивость!

Маниакис слегка смутился и зашел с другой стороны.

— Я избрал для переговоров с Сабрацем именно тебя лишь потому, что ты наиболее подходящий для этого человек, — как можно более веско сказал он. — Ты великолепный оратор и много раз обнаруживал свой дар убеждать других. В том числе меня.

— Если бы я действительно обладал таким даром, — мрачно ответил сановник, — то сумел бы уговорить тебя не посылать меня к Этзилию. Но я не сумел. В результате Машиз! Никаких даров моря, безвкусное вино из сока финиковой пальмы, женщины, запертые в своих домах, словно узники в тюрьмах…

— После того, как Сабрац вернул себе трон, женщины Макурана пользуются несколько большей свободой, чем прежде, — прервал вельможу Маниакис. — И у Царя Царей, и у Абиварда весьма решительные жены. Кстати сказать, Сабрац женат на сестре Абиварда.

— Как и на многих других, если верить рассказам, — заметил Трифиллий. — Но я перечислил все вышесказанное лишь в качестве примера множества страданий, которые мне придется перенести, если я опять отправлюсь в чуждую мне, дальнюю страну.

Речи Трифиллия, как и речи прочих придворных-видессийцев, следовало слушать очень внимательно. Он сказал «придется перенести», а не «пришлось бы перенести», причем это не было случайной оговоркой. Сановник давал понять, что смирился со своей судьбой.

— Благодарю тебя, высокочтимый Трифиллий, — сказал Маниакис. — Тебе не придется сожалеть о твоем решении, когда ты вернешься из Машиза.

— Ты проливаешь бальзам на мою душу, величайший, поскольку я несомненно буду сожалеть о нем по дороге туда, все время пребывания там и, очень возможно, даже по пути обратно, — ответил вельможа. — Но раз уж я вынужден вновь оставить королеву всех столиц, объясни, чего я должен добиваться от Царя Царей, когда — и если — мне будет предоставлена аудиенция.

— Одна из главных причин, по которой я хочу, чтобы ехал именно ты, — уклончиво сказал Маниакис, — это моя убежденность в том, что ты сам найдешь, что и как сказать, когда придет время. Ты знаешь, в чем нуждается Видессия. Сабрац должен признать меня законным Автократором; ему следует отправить на заслуженный покой своего Лжехосия; но главное, пусть он как можно быстрее отведет свои войска из наших западных провинций. — Маниакис сердито нахмурился. — За это я готов платить ему дань в течение пяти лет. Видит Фос, как мне не хочется платить, но я заплачу, лишь бы империя смогла снова подняться на ноги.

— Какую сумму ты готов заплатить Шарбаразу за один год мира? — Несмотря на все свои жалобы, Трифиллий явно не утратил деловой хватки.

— Ту, которую он запросит, если мы будем в силах ее уплатить, — вздохнул Маниакис. — Мы не в том положении, чтобы торговаться с Царем Царей так же жестко, как с Этзилием.

— А что я выторговал для тебя в результате тех переговоров? Лишь возможность попасть в плен или даже погибнуть, — напомнил Трифиллий.

— Но теперь у тебя есть опыт, — успокоил сановника Маниакис. — Думаю, переговоры с Сабрацем ты проведешь гораздо лучше. Я действительно так думаю, высокочтимый Трифиллий, иначе не стал бы посылать тебя к нему.

— Ты ценишь меня гораздо выше, нежели я того заслуживаю, — ответил вельможа. Обычная формула вежливости в его исполнении прозвучала несколько кисловато. Он вздохнул так тяжело, что затрепетало пламя светильника. — Прекрасно, величайший, я повинуюсь твоему желанию, но видит Господь наш, благой и премудрый, как я был бы рад, если б ты выбрал для этого дела другого человека. И когда же ты намерен бросить меня на съедение ненасытным макуранцам?

— Как только будет возможно.

— Но мне хотелось бы знать поточнее.

— Подготовься к отъезду как можно быстрее, — продолжал Маниакис, пропустив мимо ушей последние слова вельможи. — Тем временем я договорюсь с Абивардом, чтобы он свободно пропустил тебя. Возможно, он даже обеспечит тебя конным эскортом, дабы ты пребывал в безопасности по дороге в Машиз. — Маниакис вдруг яростно ударил себя кулаком по открытой ладони. — Ты даже представить себе не можешь, высокочтимый Трифиллий, как мучительна мне необходимость говорить тебе то, что я сегодня сказал. Но приходится, для твоего же спокойствия, для успеха твоей миссии и на благо нашей империи!

— Ты очень великодушен, величайший, — сказал Трифиллий.

Маниакис полагал, что на этом аудиенция закончена, но вельможа, видимо, осмелевший, поскольку, несмотря на его предыдущие весьма вольные речи, с ним не случилось ничего страшного, вдруг добавил: