Ведьмаки и колдовки - Карина Демина

— Стойте, — раздался тихий голос. — Стойте…

И белесое марево замерло.

— Стойте, — повторила эльфийка, вытянув руку. Тонкие пальцы почти касались рыхлой ноздреватой стены, и та колыхалась, то отползая, то подаваясь вперед, словно ластилась.

Эльфийку же окутывало пламя, белое и холодное, преобразившее черты ее лица, в котором не осталось ничего человеческого.

И Себастьян отвернулся, неспособный смотреть на это лицо. Древнее добро не менее беспощадно, нежели зло…

Пламя сжигало гнев.

И хлопья душ оседали на пол.

Они больше не кричали, но лишь плакали, и голоса их сводили Себастьяна с ума. Кажется, не только его. Матеуш побледнел, заткнул уши, но это не спасало от призрачных слез. Габрисия шептала, кажется, молитву. Мазена держалась… ненадолго их хватит.

— Хватит, — сказал кто-то. — Они не виноваты… они просто устали…

Белое пламя гасло. А Ядзита, подняв юбки, решительно ступила на пол.

— Я слышу вас. — Она села на пол и протянула руку. — Эржбета, твой блокнот с тобой? Дай мне, пожалуйста.

— Зачем?

— Я запишу имена… не бойся, они тебя не тронут. Верно? Они просто хотят, чтобы о них вспомнили…

Поверила ли Эржбета, Себастьян не знал, но, стиснув зубы, она ступила на белое покрывало.

Шаг.

И второй.

Смех колдовки вязнет в шелесте чужих голосов. И кажется, если Себастьян прислушается, если даст себе труд сосредоточиться, то он тоже услышит.

Имена.

Всего-то… или он не понимает чего-то? Имя — просто имя… звук… и жизнь. А синие глаза Ядзиты совсем побелели. Туман обнял ее, лег невестиною фатой на рассыпавшиеся волосы, укрыл шалью плечи. Туман и вправду не причинит ей вреда.

Обережет.

Успокоит.

И расскажет о том, как все было, а Ядзита запишет его истории, все до одной, с тем чтобы отнести их в храм, обменять на поминальные восковые свечи.

— Что ж, — Аврелий Яковлевич смахнул с рукава липкие нити тумана, — вот так оно и вышло… пусть девочки посекретничают, а мы с вами, дорогая тещенька, займемся иными делами.

— Что ж, — в тон ответила колдовка. — Займемся…

…«Слеза Иржены», перламутровая капля, которая долго не поддавалась Севастьяновым попыткам растереть ее в пыль, а после так же долго не растворялась в самогоне, лишила колдовку сил.

Почти.

Она, набрав полные горсти собственной крови, отчего-то буровато-желтой, будто бы гнойной, швырнула ее в лицо ведьмаку. И кровь разбилась на капли.

А капли стали тьмой.

— Шалишь, — с укором произнес Аврелий Яковлевич, от тьмы отмахиваясь, как отмахнулся бы от докучливых мух. И та пеплом осыпалась на пол.

— Шалю. — Колдовка ступала мягко.

Она преображалась, превращаясь в нечто, сохранившее лишь отдаленное сходство с человеком. Буреющая истончившаяся кожа облепляла кости и сухие тяжи мышц.

На пальцах прорезались когти.

Сверкнули в полутьме клыки изрядной величины… и Себастьян не сомневался, что клыки эти, равно как и когти, изрядно остры, а потому лучше держаться от них подальше. Правда, получится ли…

— Ш-ш-шалю… — повторила колдовка, и черный распухший язык ее коснулся губ, по-прежнему красных, ярких. — Играю… поиграем вдвоем, ведьмак? Ты и я… ты и…

Она выбросила руку, полоснув по пальто, и отменное сукно, на которое давали годовую гарантию, расползлось лохмотьями. Почернел сюртук, да и кожа под ним, смуглая, обманчиво тонкая, пошла сыпью, которая моментально оборачивалась язвами.

— Поиграем. — Аврелий Яковлевич поморщился, видать, рана причиняла боль. — Отчего ж не поиграть-то…

Он толкнул раскрытой ладонью воздух, и к колдовке метнулись рыжие плети огня. Они схватились за подол платья, поползли, поглощая и шелк, и шитье, и белый жемчуг, который осыпался пеплом…

— Всего-то?

Пламя погасло.

— С-слаб… и с-слабеешь… кыш…

Призраки, сунувшиеся было к колдовке, отпрянули. И Себастьян кожей ощутил их ненависть и страх, который был сильней ненависти.

— А так?

Пол норовил расползтись под ногами Аврелия Яковлевича, которому пришлось ступать по тонким белым пальцам, по рукам, и кости громко хрустели под каблуками начищенных его туфель.

— И так можно. — Аврелий Яковлевич крутанул трость и вытащил из-под полы пальто бубен.

Голос его, громкий, будоражащий, заставил тьму замереть, и призраки, облепившие Ядзиту, отпрянули было, но вновь потянулись к ней, уже в поисках защиты.

— Убей, — сухо произнесла колдовка, не дожидаясь, пока голос бубна оглушит и Хельмову тварь.

И демон, который слишком долго ждал, встрепенулся.

Он все еще был силен, пусть и мир этот, и самое место тянули из него силы.

Слишком тесное тело.

Слабое.

Слишком упорядоченный мир.

Жесткий.

В нем демону было неудобно, и неудобство это порождало гнев… но теперь путы, сдерживавшие его волю, ослабли. И демон заревел…

…от голоса его дом содрогнулся, а Себастьян и вовсе оглох, потерялся будто бы не то во тьме, не то в тумане. Он сам, кажется, кричал, и не он один…

…Габрисия упала на колени, уткнувшись головой в ноги. Матеуш так и не убрал ладони от ушей, и теперь из-под ладоней выползали красные струйки крови… Эржбета счастливо лишилась чувств. Мазена держалась на упорстве Радомилов, пыталась улыбаться даже, но побелевшие руки ее вцепились в черный камень алтаря.

— Ишь ты, какого громкого нашла, — восхитился Аврелий Яковлевич, вытирая кровь рукавом. — Изыди.

Демон от этакой наглости опешил.

Ведьмаков он, конечно, не любил, но и не сказать, чтобы боялся… и ныне повернулся к человеку, собираясь изничтожить его.

Благо план имелся.

Пальцы, руки, голова… и живот вспороть, чтобы кишки выпали… почему-то вид собственных кишок жертв пугал, демон это помнил по прошлому опыту, но нынешняя жертва пугаться не думала, но лишь повторила безмерно усталым голосом:

— Изыди, кому сказано…

И к голосу ее присоединился другой, существа не менее древнего, нежели сам демон. Это существо, за которым стояла мощь Пресветлого леса, имело право повелевать. А когда демон попятился — все ж он не собирался сдаваться так легко, — существо вытянуло руку и, растопырив пальцы, легонько толкнуло воздух. И неведомая сила выкинула демона из слабого, но такого необходимого в этом мире тела… эта сила вывернула его наизнанку, швырнула в мир, который с готовностью опалил нежные крылья хаоса.