Сторож брату своему - Ксения Медведевич

Из мокрой жалкой толпы выдернули еще одного – молодого человека с аккуратно подстриженной бородкой, бритого на парсийский манер, но слишком бледнокожего, чтобы его можно было принять за хорасанца. Он дрожал в одной рубашке и жалко придерживал штаны. Хохот усилился. Смуглый парень не спеша слез со своего стула. И потянул из ножен короткий, широкий и прямой парсийский меч.

Полураздетый мокрый юноша вдруг выпрямился и что-то выкрикнул. Погрозил рукой. Гомон стих. Юноша крикнул еще:

– Все мы от Всевышнего и к Нему возвращаемся! Я потомок Али! Я ваш халиф, вы не смеете прикасаться ко мне!

Парс шагнул к нему и коротким точным движением ткнул мечом под ребро. Юноша упал без звука. Тело подхватили за босые ступни и поволокли к воде. Заплывающая темным рубашка задралась до подмышек. Из широкой раны, оставленной лезвием, текла густая черная кровь.

…Встрепенувшись – холодный пот стекал между лопаток и холодил спину, – Тарег поплотнее натянул на плечи соболиную шубу. В жаровне пылало ярко-ярко, видно, поленья просушились и занялись гудящим, быстрым огнем. Озноб, тем не менее, не отпускал. Щемящая тревога расползалась под грудиной, сжимала в кулак сердце.

Аль-Амин убит. Убит.

Тебя обманули, Тарег, прошептал он чернильному мраку вокруг раскалившейся железной чаши с цветком пламени. Не будет никакой ссылки в Ракку, не будет никакого лекарского надзора… Халиф убит, и на его место заступил новый властитель.

Тарег пощупал горло – его не сдавливало, но и не отпускало. Поводок выбирала сильная, уверенная рука, петля гейса плотно облегала шею. Новый хозяин знал, что делал.

«Когда все… завершится, тебя вызовут фирманом в столицу». «Когда все завершится» – аль-Мамун умел говорить обиняками. А врать в глаза и преступать клятвы милый юноша Абдаллах умел еще лучше…

Каков выродок! Как он сумел?! Глаза в глаза!.. Как он сумел обмануть нерегиля?!..

Горло все-таки стиснуло – ага, не пускаете. А я все равно буду рваться!..

– Где же Твоя справедливость, Единый? – зарычал Тарег в темноту. – Или у тебя нет договора с людьми? Мне – удавку, а им – вседозволенность? Это, по-Твоему, справедливость?..

Петля гейса душила, перед глазами плыло.

– Прости меня, Юмагас, – хрипел он, пытаясь нашарить руками полынью. – Юмагас, беги… Прости меня, дурака, хватай мальчика и беги!..

Раскашлявшись, он вцепился в невидимую веревку – дайте воздуха, суки. А потом открыл глаза и увидел: в полынье снова расплывались белесые разводы тихого потустороннего света. Впрочем, полыньи не было: просвет в толстом зимнем льду затянула прозрачная неровная корочка. Такая выступает на усилившемся морозе. Под темной водой светлело – там белел под солнцем песок.

По песку шлепали ноги верблюда – тот бежал, бежал, его нещадно охаживали по бокам. Из-за занавеса паланкина высунулось искаженное страхом смуглое личико – девушку трясло так, что серьги звенели. По щекам текли слезы:

– Госпожа, госпожа!.. Они догоняют! Парсы догоняют!

Топот копыт, с морды коня летит пена. Верхом – старый знакомец, Элбег, из-под чалмы на лоб течет пот:

– Шади, гоните, гоните вдоль канала, не останавливайтесь, мы их задержим!..

Тарег, задыхаясь, заколотил ладонями по льду: сколько у тебя людей, Элбег?! Сколько?!

Белый песок, пыль, солнце в зените. От мертвых холмов мчит отряд верховых, блестят копья. Вокруг верблюда топчется пятерка всадников. И это все?!

– Пусти меня туда! – заорал Тарег, свирепо царапая ледяную прозрачную толщу. – Пусти меня! Не имеешь права! Слышь, Ты, Единый?! Не имеешь права!

Петля сдавила горло, голоса не осталось, он молотил кулаками по мертвому морозному стеклу, хрипя и кашляя.

Переодетая мужчиной Юмагас вылезла из плетеной корзины, поцеловала малыша в лоб. Ревущего Мусу прижала к себе смуглая девушка в длинных сережках, мальчик ревел, девушка бестолково трясла серебряной погремушкой и истекала слезами.

– Гони! – гаркнул Элбег верблюжатнику.

И посмотрел в глаза заплаканной девушке:

– Шади, не оглядывайся, спасай ребенка!

Скотина, вихляясь и раскачивая паланкин, поднялась на ноги и пошла бегом.

Юмагас уже сидела в седле, крутила рубящее ханьское копье. И, яростно щурясь, кричала:

– В мечи, братец! Мы загребем их в полы халатов, как конский навоз!

Шестерка всадников приняла в галоп, в серой пыли замелькали сабли, кто-то, дрыгая красными сапожищами, полетел из седла. Подскочившего сзади конника Юмагас высадила, саданув тупым концом копья под ребра, лезвием секанула по кольчуге налетавшего парса с саблей, тот рухнул вместе с лошадью.

Дротик вошел ей под горло – точно, глубоко. Задрожал длинным легким древком.

– Догнать верблюдов! – орали вокруг на фарси. – Всех под нож! Догнать верблюдов!

Юмагас боком сползала с седла, мимо проскакивали блестящие железом парсы – в погоню, в погоню.

Она подняла глаза к свету, к царапающемуся сквозь лед Тарегу.

– Повелитель… – прошептали бледнеющие губы.

Джунгарка подняла руку, ладонь со скрипом мазнула по льду. Из раны толчками выплескивалась алая, алая кровь.

Он бил по льду кулаками – Юмагас, нет, нет, так не должно быть, нет, нет…

Потом белая рука и белое лицо медленно, бесшумно утонули в клубящихся красных разводах.

Кровь очень горячая. Поэтому полынья мгновенно растаяла, и Тарег, упиравшийся обеими руками в лед, тут же кувыркнулся в бездонную черную воду.

* * *

А ночь все никак не кончалась – впрочем, возможно, это была другая ночь. Такая же темная. Дыхание залипало в горле, в ушах стояла тишина. Странная, словно звук запаздывал за словом. А кто-то говорил?..

Тело сковывало ледяное, распирающее изнутри оцепенение. Словно кости превратились в лед, а кровь стыла в жилах и выдавливала из тела тепло, заполняя сосуды черной холодной взвесью.

В башенные бойницы глядел мрак. Узкие щелочки темноты, слепящие чернотой оконца, рассматривали свернувшееся в меховой комок тело.

Где ты был, Тарег?..

Значит, не помстилось – говорили. Глубокий, как из-под воды идущий голос надувался в ушах, распирал слух, прерывался, словно огромная толща мешала ему раскрыться. Тоскливо щемило в сердце, глухая полночь стекала каплями, и все вокруг молчало.

Где ты был?..

Голос расходился внутри головы, это был вообще не голос. И башни вокруг тоже не было, только пустой мрак. Нездешний, дотоле никогда не испытываемый ужас сливался с холодом – но тело застыло, не чувствуя озноба. Не чувствуя вообще ничего. Кромешная пустота, ничто смотрело в узкие щелки, наблюдало в тонкие окошки.

Потом сковывающий до кончиков пальцев страх отпускал. И снова из донной мути, из глубины всплывало залипающее, теряющееся в толще плотнее воздуха: