Малышка и Карлссон - Анна Гурова

Прибегает тролленок к маме, плачет.

«Мама, мама, я нечаянно в носу поковырялся, и теперь у меня всё боли-ит!»

«Как это – всё?» – удивляется троллиха.

«Всё! Где ни потрогаю – боли-ит!»

«А-а-а… – говорит троллиха, обследовав сына. – Не плачь. К вечеру всё пройдет. Это у тебя просто пальчик сломан».

Сон пришел к Кате, и это был чужой сон. Чужой жуткий лес с голыми корявыми деревьями. Не день и не ночь. Сумерки без теней, пронзительно-щемящее чувство – словно теряешь нечто очень-очень важное, без чего – всё, край, жизнь без смысла, теряешь именно сейчас в это самое мгновение… Силишься вспомнить – что? И не можешь. Ускользает…

Хотелось куда-то бежать и одновременно – свернуться клубком, зарыться в синевато-серые опавшие листья цвета мокрого пепла, которые устилали землю до кромки воды.

Катя шагнула вперед… Не шагнула, перетекла между голыми, не отбрасывающими теней деревьями – к озеру. Ноги утонули в листве, как в снегу. Берег был почти плоским, а вода – кристально-чистой, мелкой. Под ней тоже были листья.

Катя подняла голову. Над озером плыли прозрачные, как дым, клочья тумана. А в этом тумане…

Колеблющийся, как сам туман, силуэт обнаженной женщины с длинными белыми с синевой волосами. Дивной красоты лицо дрожало и расплывалось… Но оно было живым!

Катино сердце пропустило удар, когда ее взгляд встретился со взглядом, исполненным такой пронзительной нежности и печали…

Катя сделала шаг (на этот раз – шаг), вошла в воду, но не ощутила ее. А потом внезапно ушла вниз, погрузилась по пояс… И поняла, что удивительный призрак смотрит не на нее, а на то, что за ней.

Катя не обернулась. Она чудесным образом обрела круговое зрение и увидела двоих. Эти не были призраками, хотя тоже ощущались как нечто бесплотное. Их лица тоже как будто «плыли», постоянно меняли черты…

Двое смотрели на женщину. Один – с нескрываемой болью, другой – с ужасом, жалостью… и завистью. Катя понимала, что они чувствуют. Вернее, ей словно бы кто-то говорил: боль, жалость, зависть, ревность…

– Ты не можешь ее любить… – Эти слова, лишенные голоса, принадлежали тому, кто завидовал.

– Это не любовь… – Лицо второго на мгновение обрело постоянство облика, и Катя узнала беловолосого.

Он неотрывно глядел на женщину, а она – на него.

– Это – больше, – уронил беловолосый. Первый содрогнулся от боли, которую причинили ему эти слова.

– Зачем? – спросил он.

«Зачем ты привел меня сюда?» – поняла Катя.

– Твое посмертие, – ответил беловолосый. – Ты должен знать.

– Нет! – в ужасе воскликнул первый.

По голосу Катя его узнала: Селгарин.

– Нет! Мое время придет не скоро! И я уйду не сюда, а в Тир'на'Ог!

– Ты знаешь, когда придет твое время? – равнодушно произнес беловолосый.

– А она – знала?

– Она не ушла, – беловолосый смотрел с такой жадностью, словно впитывал призрачный образ. Пил жадно и смакуя одновременно: как страдающий от жажды – последние глотки воды.

– Два-три раза в столетие, в особую безветренную ночь я могу ощутить ее прикосновение…

– Не сегодня?

– Не сегодня.

Селгарин не смотрел на призрак – только на беловолосого.

– Почему она не ушла?

– Из-за меня. Не смогла со мной расстаться.

– Но ты…

– Я не приду к ней, – ответил беловолосый. – Сам – не приду.

– А мог бы? – голос Селгарина дрогнул.

– Да.

– Но тогда – почему?

Силуэт женщины начал таять. Но таял долго, и пока он таял, беловолосый молчал. Заговорил, только когда над озером не осталось ничего, кроме клубов тумана.

– А ты мог бы отказаться от мужской части своего естества?

– Ты этого хочешь? – Голос Селгарина дрогнул. – Чтобы – как она…

– Мне это безразлично, – отрезал беловолосый.

– Тогда – зачем?