Чернее черного - Иван Александрович Белов

ворчать. Человека не чуяло, и это внушало надежду. Семен подкрался вплотную и что есть сил саданул топором по шишковатой, обросшей редкой сальной шерстью башке. Слабость в руках подвела, и удар пришелся вскользь, чиркнув по черепу, срубив острое мохнатое ухо и увязнув в плече. С треском лопнула кость. Чудище взвыло и повалилось на стол, ступка отлетела, разбрызгивая вонючую дрянь. Сдохни уже! Семка вырвал топор и принялся остервенело колотить по чему попало, не давая твари опомниться. Лезвие входило как в тесто, хлестала черная кровь. Чудище оборвало дикий вой и обмякло, бесформенной грудой упав на траву. Только задние лапы подергивались. Вблизи тварь оказалась страшней: косматая, покрытая наростами, клочковатой шерстью и редким пером. От жуткой вони слезились глаза. Семен пошатнулся на ослабевших ногах и чуть не упал. И тут же резко обернулся, уловив надсадненький скрип. Дверь в избушку отворилась, на пороге застыло второе уродище, ряженое в человеческие обноски, до мелочей схожее с первым, разве размером поменьше. Пугало изумленно выкатило глазища, издало перепуганный вопль и бросилось обратно в избу. Семка рванулся следом, с грохотом сшиб подвернувшуюся под ноги бадью и оказался в теплой, пропитанной запахами полыни и жженого волоса полутьме. Тварь привалилась к перекошенной печке и кричала, закрывая морду когтистыми лапами. На миг показалось, что в жутком крике проскальзывают человеческие слова. Удивляться времени не было, Семка подскочил в два громадных прыжка и саданул топором прямо в лоб. Череп треснул, чудище охнуло и завалилось назад, сметая с полок вдоль стен крынки и глиняные горшки. Семен, не полагаясь на удачу, рубанул еще дважды, пока уродливая башка не повисла на тоненьком ремешке. Вскинулся, тяжело дыша, весь взмокший, готовый ко всему, и устало опустил извозяканный в крови, скользкий топор. В избе больше никого не было, и спрятаться негде: от стены до стены сажени три, две лавки с ворохом одеял, стол с приставленными чурбаками да сложенная из булыжников пузатая печь. Земляной пол утрамбован и присыпан соломой, под потолком густо навешены сушеные веники. Жить можно. Семка Галаш обрел новый дом. Прогнивший, окровавленный, заваленный трупами, но, видимо, к этому стоило привыкать.

Аксинья, охваченная жаром, метавшаяся в бреду, пришла в себя рывком, взмокшая, расхристанная, дико вращая налитыми кровью глазами и жадно хватая воздух перекошенным ртом.

– Тихо, милая, тихо, все хорошо. – Семка, бдящий рядом, как пес, перехватил жену за плечи.

– Семушка. – Аксинья притихла. – Семушка. Где это мы?

Она не помнила, как Семка вернулся и отнес ее в избу на поляне.

– Дом ничейный нашел, – сообщил Семен. – Страшилища хозяев убили, а сами тут свили гнездо.

– Страшилища? – испуганно шепнула Аксинья.

– Победил я их, – похвастался Семка. – Вон валяется, только не пужайся. Нельзя пужаться тебе.

Аксинья глянула на дохлую тварь и ойкнула, вжав голову в плечи.

– Господи, спаси и помилуй, страх-то какой.

– Ниче, я с ними живо управился. Еще один за дверью лежит. А этого хотел вытащить, да слаб я совсем.

– Герой ты у меня, Семушка, богатырь.

– Ага, – усмехнулся Семен, – богатырь, на жопе волдырь. Воды хочешь? Колодец тут есть.

– Жутко хочу, – кивнула Аксинья и схватила протянутую деревянную кружку.

– Не торопись, ледяная, – предупредил Семен.

Аксинья пила долго, отфыркиваясь, пристукивая зубами по краю и проливая на грудь. Вернула кружку и робко спросила:

– Покушать ничего нет? Давненько не ела.

– Покушать? – растерялся Семен, сам ничего не жравший с тех пор, как разбойники разорили родное село. От горя и боли забыл про еду. А теперь вдруг понял, что голоден до тошноты и рези в сосущем потроха животе. – Обожди, сейчас погляжу.

Он вскочил и заметался по избушке, заглядывая в корзинки и короба. Съестного не было, даже распоследней крошечки хлеба, даже луковки подгнившей и той не нашлось. Оно и понятно, на хрена чудищам человечья еда? В последней надежде загремел печной заслонкой и заметил в топке, полной раскаленных углей, ведерный горшок. Вытащил, не чувствуя жара, грохнул об стол и счастливо рассмеялся, увидев в посудине варево из репы, моркови и каких-то корней. От дурманящего запаха голова пошла кругом, рот наполнился вязкой слюной. Вот так удача! Семен нашел более-менее чистую щербатую миску и деревянную ложку, навалил еды и метнулся к жене.

– Глянь, какое богатство!

Аксинья привстала, потянулась к миске и тут же отпрянула, брезгливо прикрыв рот рукой.

– Семушка, ты чего? Ты зачем?

У Семки словно колдовские чары упали с очей. Он опустил взгляд и с трудом подавил испуганный крик. Посудина упала и перевернулась, выплеснув содержимое на пол: зеленые сгнившие сгустки, размокшие волокна и кишащих в жиже червей. Из кошмарного месива с укоризной поглядывал небесно-голубой человеческий глаз.

– Да что со мной? – ахнул Семен. – Помутилось в башке.

– Устал ты, Семушка. – Жена притянула к себе. – Измотался весь. Отдохнуть тебе надобно. И поесть. Без еды пропадем.

– Где ж я возьму? – сжал кулаки Семен. – Охотник из меня и прежде хреновый бывал, а теперь и вовсе ног волочь не могу. А на одной траве не протянем.

– А и не надо травы, – согласилась жена. – Помнишь, еще когда голод последний был, соседка Прасковья детишек лебедой кормила да сосновой корой. Довольная была, мол, гляньте, какие ребятишки пузатенькие у меня. Так они быстренько померли, а уж кричали так, что не приведи Господь Бог. Помнишь?

– Помню, – склонил голову Семка. Как тут не помнить, ведь нет для крестьянина ничего хуже голода. Сами в тот злой год выжили случаем. Повезло Семену устроиться на маслобойню к помещику Иволгину, так тот от щедрот разрешал каждый день фунт льняного жмыха с собой забирать. Тем и спаслись. Навсегда запомнил Семен, как возвращался в темную, закопченную курную избу и совал в жадно протянутые руки детей кусочки еще теплого влажного отжима.

– Не надо травы, – повторила Аксинья. – У нас и без травы еда есть.

– Нету у нас ничего, – возразил Семен.

– Много еды. – Аксинья оторвала его от себя, взяла руками мужа за голову и повернула к печи.

Там ничего не было, только сорванные со стены полки, глиняный бой и… туша дохлого чудища. Господи…

– Нет. – Семен перехватил руки жены. – И не вздумай.

– Так помрем, Семушка, и детишки без нас перемрут, – виновато улыбнулась Аксинья. – Думаешь, я сама хочу тварь проклятую есть? Не хочу. А надо. Потом замолим грехи, Боженька добрый, простит.

Семка молчал. Знал, Аксинья права. И от этой правоты становилось только страшней.

– Помрем, Семушка. – Аксинья заглянула в глаза. – А не хочется помирать. Ты глянь на уродика, шерсть на ём и перьюшки всякие. Значит, зверь он, а зверей есть не воспрещено.