Дело Дрейфуса - Леонид Прайсман

Дела Дрейфуса пока нет. Нет никакого раскола Франции, никаких дрейфусаров. Вся Франция едина в своем порыве ненависти к Дрейфусу, а еще больше – к его народу. Со страниц либеральной прессы Ж. Клемансо писал: «Он ничего не любит, ничего не роднит его с человечеством… то подлая душа, негодный человек». «Что вы, – удивляется Ю. Гойо, – еврей Дрейфус не изменил своей Родине, ведь его Родина – Иерусалимский храм». «Конечно, – подтверждает Эдуард Терне, – Дрейфус – человек без отечества, это – человек особой расы, он не француз». Социалист Ж. Жорес в палате депутатов захлебывается от возмущения: «Почему же мы не знали этого изменника?! К богатому офицеру-биржевику правительство отнеслось мягче, чем к простым солдатам, оскорбляющим свое начальство. Правительство просто защищает шайку биржевиков». Жорес за оскорбление властей был временно исключен из парламента. А на следующий день газета его противника Дрюмона вышла с аншлагом через всю полосу: «Браво, Жорес!» И над всем этим звучала песенка, сочиненная престарелым поэтом Ф. Копж: «А пускай нам покажут гнусный лик, чтобы все мы друг за другом могли наплевать в его физиономию»^[67].

5 января происходила процедура разжалования. Для Дрейфуса это – более тяжелая мера наказания, чем смертная казнь. Один иностранный журналист так описывал сцену разжалования: «Церемониал лишения чести капитана Альфреда Дрейфуса собрал в это мрачное зимнее утро много любопытных. Вокруг теснилась толпа зевак, завсегдатаев публичных казней. На плац вывели пять тысяч солдат. На середину выехал генерал верхом на лошади. Дрейфуса привезли на плац в офицерском мундире. Четыре человека подвели его к генералу, который в присутствии публики зачитал осужденному следующее: "Альфред Дрейфус, вы не достойны носить оружие. Именем французского народа я лишаю вас этой чести". Тут Дрейфус поднял вверх правую руку и воскликнул: "Клянусь и заявляю, что вы лишаете чести невинного человека. Да здравствует Франция!" Под дробь барабанов исполнитель военного суда начал срывать с мундира Дрейфуса пуговицы, эполеты. Потом Дрейфуса провели перед полковым строем. Он шагал мимо войсковых колонн как человек, не знающий за собой никакой вины. Когда он поравнялся с группой офицеров, ему закричали: "Иуда Искариот, предатель!" Дрейфус отвечал: "Вы не смеете позорить меня!.." Передают, что он часто передавал сторожившему ему капралу: "Видите ли, я просто жертва личной мести, меня преследуют за то, что я еврей"»^[68].

Этот молодой человек с горящими глазами, вцепившийся в прутья решетки, – блестящий венский журналист Теодор Герцль. Может быть, он один из всей беснующейся толпы сочувствует Дрейфусу. Так же, как Дрейфус, он был полностью ассимилированным евреем. Теперь ему напомнили об этом. В ушах его все время стоит крик: «Смерть жидам!», «Предатель!» Его бы это, может быть, не слишком удивило в России, в Польше или даже в родной Вене. Но Париж, прекрасный Париж… символ всего нового, передового, прогрессивного, и вдруг… стотысячные возгласы народного негодования: «Смерть жидам!» Дело Дрейфуса явилось барьером, разделившим жизнь блестящего венца надвое. Полностью ассимилированного еврея сменил основоположник сионизма, создатель идеи еврейского государства.

А к каким выводам пришел Альфред Дрейфус и что он вообще собой представлял?