Её скрытый гений - Мари Бенедикт

Указывая на конкретную колонку, я ответила:

— Все дело в структуре — типе молекул, из которых состоит углерод.

— Что вы имеете в виду?

Закрыв глаза, я описала ему то, что видела своим мысленным взором:

— Полагаю, что углерод, который не графитируется, богат кислородом, но беден водородом, с прочной внутренней структурой поперечных связей, которая предотвращает графитизацию. Противоположное верно для другого типа. — Он молчал, и я нервно добавила: — Но, конечно, мне необходимо провести дополнительные тесты и сделать гораздо больше снимков. Это всего лишь предположение, основанное на первоначальных результатах. И, как я, кажется, уже говорила, я не люблю догадок. В основе моих теорий всегда эксперименты и объективные факты.

— Как вы смотрите на то, чтобы опубликовать эти результаты в Acta Crystallographica?

Кажется, у меня рот открылся от удивления.

Он продолжил:

— Я представляю серию статей: сначала одну, обобщающую эти результаты — конечно, когда они будут окончательно подтверждены. Затем пара последующих статьей, где вы расскажете о рентгеноструктурных методах, которые использовались для получения этих данных, и, возможно, заключительная статья, излагающая вашу теорию.

— Я была бы более чем счастлива, — проговорила я, едва веря услышанному.

— Прекрасно, — сказал он, улыбаясь своей неповторимой широкой улыбкой.

Он потянулся ко мне рукой и на мгновение мне показалось, что он собирается погладить меня по щеке. Вместо этого он нежно потер мне нос:

— Не могу позволить моей звездной исследовательнице ходить с графитом на кончике носа.

* * *

Добравшись до верхней ступеньки, я распахиваю дверь на лестничную площадку, мне не терпится заскочить в свою комнату и переодеться для сегодняшнего похода в театр. Ален, Женевьева и я собираемся посмотреть «Генриха V» с Лоуренсом Оливье в главной роли. Я уже в третий раз смотрю эту самую патриотичную пьесу Шекспира, в которой блистает Оливье, и рада, что несколько коллег наконец-то согласились посмотреть ее вместе со мной.

— Ой! — раздается у меня за спиной.

Кто здесь? Горничная ушла на весь день, а вдове и в голову не пришло бы забираться на чердак. Я всегда одна на этом этаже.

Я поворачиваюсь и вижу долговязого темноволосого мужчину с оливковой кожей, который стоит на лестничной площадке, зажимая нос. Хрупкая светловолосая женщина выбегает из пустующей мансардной комнаты:

— Витторио, est-ce que ça va?[9]

— Ça va, ça va[10], — отвечает он. — Кровь не пошла? — добавляет он с улыбкой.

— Ох, простите! — восклицаю я. — Не знала, что у вдовы появились новые жильцы. Я думала, эта комната пуста. Иначе я бы никогда…

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — отвечает он. — Мне надо было предупредить вас.

— Ужасно. Вы точно нормально себя чувствуете?

Воздев руку вверх, он провозглашает:

— Этот нос хорош, как никогда.

Как удержаться от смеха рядом с этим дружелюбным, необычным человеком? И между прочим, нос у него действительно особенный — как у ястреба.

— Какое необычное знакомство! — говорю я. — Позвольте мне еще раз извиниться и представиться. Я Розалинд Франклин.

— Витторио Лузатти к вашим услугам, — произносит он, отвешивая церемонный поклон, затем жестом указывая на женщину. — А это моя прекрасная жена, Дениз.

Мы пожимаем друг другу руки, и я отмечаю, что, хотя его французский безупречен, у Витторио небольшой акцент. Однако его жена, по всей видимости, родом из Франции.

— Вы только что прибыли в Париж? Или переехали из другого района города?

— И так и не так! — заявляет Витторио, на что и Дениз, и я смеемся. — Я эмигрировал в Буэнос-Айрес из Генуи в начале войны…

— А-а-а, вы не поклонник Муссолини? — перебиваю я, и тут же корю себя за неосторожное замечание. Ни в чем нельзя быть уверенной, когда заговариваешь о политике, а нам предстоит быть соседями.

Однако он добродушно и прямо отвечает:

— Нет. Так же как Муссолини и Гитлер не были поклонниками моего народа, евреев.

— Понимаю. Это мой народ тоже.

Мы киваем друг другу в знак взаимопонимания, и он продолжает:

— В Аргентине, я встретил это потрясающее французское создание, — он поворачивается к своей жене и целует ее в щеку, — Она приехала туда на медицинские курсы. Когда проклятая война наконец-то закончилась, мы вернулись в Париж, где выросла Дениз. И вот мы здесь!

— Приятно видеть вас обоих здесь. Добро пожаловать в Париж и в ваш новый дом, — говорю я, обводя жестом лестничную площадку.

Они стоят рядом, обнявшись за талии, и буквально светятся благополучием и дружелюбием. Какое счастье, что здесь поселились именно они.

— Как вам удалось убедить вдову сдать вам комнату? Она такая разборчивая, — едва произнеся это, я осознаю, что мои слова можно понять неправильно и пытаюсь исправиться. — Я не имела в виду…

Витторио жестом останавливает меня:

— Думаю, комната досталась нам так же, как и вам. Адриенн Вайль.

— Вы знаете Адриенн?

— Конечно. И знаю о вас.

— От Адриенн?

— Она упоминала вас, но подробности мне известны не от нее. А от месье Меринга.

— Вот это совпадение! Откуда вы знаете месье Меринга? — спрашиваю я, чувствуя, как щеки вспыхивают при упоминании его имени.

— Я тоже занимаюсь рентгеноструктурным анализом. Более того, я буду работать с вами в Центральной лаборатории государственной химической службы. И наш общий начальник отзывается о вас как об исследователе с золотыми руками.

Глава восьмая

8 марта 1948 года

Париж, Франция

Я кутаюсь в свой легкий голубой плащ из габардина, и несколько смущенно хихикаю в ответ на замечание Женевьевы.

— Я не пуританка.

— Правда? — подшучивает надо мной Женевьева. — Тогда почему вы не согласны с основным тезисом Симоны де Бовуар, что женщины исторически подчинялись мужчинам, потому что порабощены своей репродуктивной ролью?

— Не то чтобы я не согласна, но… — я спотыкаюсь, пытаясь ответить. На самом деле во многом из-за того, что статус женщины неразрывно связан с материнством, я решила избегать брака и детей, но тема секса и гендера сама по себе вызывает у меня внутренний дискомфорт. Зная это, мои коллеги-исследователи полюбили дружески подтрунивать надо мной, заставляя смущаться.

— Но что? — с усмешкой уточняет Витторио. Мой сосед так гармонично влился в ряды исследователей — и в работе, и в подшучиваниях, — что я уже не могу вспомнить, как мы жили до его появления.

— Н-но… — заикаюсь я, когда мы все идем к выходу из лаборатории. Я тяну время, чтобы не ляпнуть что-нибудь постыдное, и они прекрасно это понимают. Меня смущает, что в свои двадцать восемь я так и не избавилась от детской неловкости при разговорах о сексе, который мои коллеги называют