Гнев Нефертити - Жеральд Мессадье

Сменхкара прекрасно понимал ее. Но он не был готов к столь внезапному повороту событий.

— Почтенный регент, не испытываешь ли ты жажды? — спросил Уерсеф. — Я был бы счастлив предложить тебе и твоим спутникам холодного пива.

Сменхкара кивнул. Жара становилась невыносимой. Уерсеф отдал приказ, и тут же были принесены три глиняных кувшина и кубки.

Утолив жажду, гости поняли, что им больше нечего делать в казармах.

— Господин, — произнес Тхуту, — время не стоит на месте. То, что происходит, недопустимо. Позволь предложить тебе воспользоваться гостеприимством моего дома. У нас будет достаточно времени для раздумий.

— А не навестить ли нам прежде Нефертити?

Панезий сложил губы в лукавую усмешку.

— Господин, — отвечал он, сознательно называя Сменхкару его старым титулом, — чего ожидает женщина, которая только что нанесла поражение противнику? Протестов. Ты достаточно проницателен, и тебе известно, что это было бы еще одним признанием твоего поражения. Она считает, что у тебя много возможностей. Твое молчание будет признаком презрения, что еще больше обеспокоит ее. Верь мне, если до ночи ты не явишься к ней выразить свое возмущение, она не сможет спокойно заснуть.

— Но что мы сделаем после? — спросил Сменхкара, признавая его правоту.

— Сегодня вечером мы соберемся в доме Тхуту. — И, обращаясь к последнему, Панезий добавил: — Позволь мне привести кое-кого к тебе на ужин.

— Твои люди будут желанными гостями в моем доме, — ответил Тхуту.

«Любопытный тип этот Панезий! — подумал Сменхкара. — На чьей же он стороне? Он должен был принять сторону Нефертити, истовой защитницы культа Атона, однако примкнул к побежденным…»

Божественная царевна, верховные жрецы Хумос и Нефертеп собираются поднять восстание с помощью Хоремхеба. Вы в опасности.

Анхесенпаатон села на свою постель. Какое странное послание! И получила она его необычным способом. Она не знала, что и думать. Царевне ничего не было известно о политических интригах, она не знала, кто такие Хумос и Нефертеп, ей было известно только имя ее дяди Хоремхеба. Но девушка чувствовала, что послание очень важное.

С камнем в руке она вышла из своей комнаты на террасу и отправилась к Меритатон, чьи покои были рядом. Старшая сестра спала, лежа на спине, практически обнаженная. Ее дыхание было тяжелым. Какое-то мгновение Анхесенпаатон любовалась грудью своей сестры, кожа которой блестела от пота, а потом села на постель и положила руку на ногу сестры. Дыхание Меритатон прервалось, два или три раза она даже слегка всхрапнула. Потом открыла затуманенные сном глаза.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

Анхесенпаатон протянула ей камень.

— Откуда это у тебя?

— Да вот, когда мы возвращались, какой-то мальчик сунул мне это прямо в руку.

— Мальчик?

— Да, мой ровесник.

Меритатон рассматривала плоский камень. Почерк детский.

— А кто такие Хумос и Нефертеп? — спросила Анхесенпаатон.

— Верховные жрецы культов Амона-Ра в Фивах и Пта в Мемфисе.

— Амона-Ра?

Анхесенпаатон даже не знала имени верховного бога, которого ее отец изгнал из царства.

— А кто такой Пта?

— Я все тебе объясню. А ты раньше видела этого мальчишку?

— Никогда. Я не сразу поняла, что произошло, когда он положил камень в мою руку.

Меритатон казалась озадаченной.

— Самое худшее, что все это правда.

— Давай спросим у кормилицы…

— Да ты что!

— Тогда давай спросим у матери!

— Нас отлупят, как убогих немытых крестьян. Принимать какие-то послания из рук неизвестного мальчишки! Ты не в своем уме!

Меритатон встала, босиком направилась к кувшину и напилась пахнущей розовым маслом воды. Затем она взяла из вазочки абрикос и съела его с задумчивым видом.

— Мне почему-то кажется, что ты знаешь, как понимать это послание. Так объясни мне! — воскликнула Анхесенпаатон, теряя терпение.

— Тише! — приказала Меритатон. — Ты разбудишь кормилиц.

И снова села на постель.

— Раньше в царстве почитали многих богов. Амона-Ра, Пта, Хоруса, Осириса, Исиду и многих других. В их храмах служили многочисленные жрецы и их помощники. Наш отец решил уничтожить эти культы, и доходы жрецов иссякли. Поэтому они его ненавидят. Теперь, когда он умер, они плетут интриги, чтобы возвратить свои привилегии. Понимаешь теперь?

Анхесенпаатон пристально смотрела на сестру, ее глаза округлились.

— Почему нам никогда не рассказывали об этом?

— Потому что это было запрещено! — Меритатон тяжело вздохнула.

— Так вот о чем шепчутся по углам кормилицы!

— О чем только не сплетничают эти кумушки! — проворчала Меритатон.

— Почему ты разволновалась?

— Потому что это послание очень похоже на правду. Только я не знаю, что мы можем сделать, не знаю, как его понять. Это же ясно: трон пустует, и многие страстно желают его занять.

— Кто?

— В первую очередь наша мать. Затем Сменхкара. Наш дед Ай. И многие другие, я в этом не сомневаюсь.

Анхесенпаатон смотрела в небо через открытое окно. Окружающий мир был непонятным. Хуже того, он был угрожающим.

— А как же мы? — еле слышно спросила она.

— Видно будет, — философски заметила Меритатон. — Мы всегда сможем найти себе мужей, разве нет?

Анхесенпаатон хотела было возразить, но охватившее ее беспокойство помешало ей это сделать. Послание, переданное мальчишкой, ничем не могло помочь. И вообще, откуда он получил такие сведения?

Бывший Хранитель царского гардероба обливался потом не только от жары, но и от охватившего его волнения. Пот тонкими ручейками струился по его атлетическому гладкому телу с матовой кожей, по лбу, по ожерелью — символу царской милости, и стекал к пупку.

Нефертити сидела в кресле из эбенового дерева с блестящими золотыми подлокотниками и смотрела на подданного, вперив в него тяжелый взгляд.

— Значит, теперь ты без работы, — сказала она.

— Да, божественная госпожа.

Кому теперь нужны две сотни льняных одеяний умершего царя, набедренные повязки из того же материала с вырезами и без? Роскошные плащи? Дюжины сандалий из кожи и золота, инкрустированные драгоценными камнями? Золотые пояса, украшенные драгоценностями? Золотые нагрудники с редчайшими звездообразными сапфирами из Тапробана?

— С имуществом все в порядке?

— Да, божественная госпожа. Сундуки опечатаны.