Десять меченосцев - Эйдзи Есикава

Он выглядел невменяемым в пене прибоя. Впереди него двигалась девушка, торопливо устремляясь в пучину. Дядюшка Гон заметил ее, когда та стояла в тени сосен, безумным взглядом вглядываясь в море. Девушка внезапно сорвалась с места и бросилась к воде, разметав по ветру длинные волосы. Вода доходила ей до пояса, и она быстро приближалась к тому месту, где дно круто обрывается. Отчаянно крича, дядюшка Гон настигал девушку, но она заспешила что было сил. Девушка вдруг скрылась под водой, оставив на поверхности маленькую воронку.

— Безумное дитя! — кричал дядюшка Гон. — Задумала убить себя?

С этими словами он тоже ушел под воду.

Осуги металась на берегу. Когда Гон и девушка исчезли, она пронзительно закричала, созывая на помощь. Осуги размахивала руками, падала, поднималась, приказывала всем, кто оказался рядом, спасать утопающих, словно эти люди были причиной несчастного случая.

— Спасайте их, раззявы! Что глазами хлопаете? Утонут ведь!

Вскоре рыбаки вытащили тела девушки и дядюшки Гона.

— Двойное самоубийство влюбленных? — спросил один.

— Брось шутить! — рассмеялся другой.

Дядюшка Гон и девушка не подавали признаков жизни. Старик успел поймать девушку за оби, его пальцы так и остались судорожно сжатыми. Девушка являла собой странное зрелище — волосы спутаны и покрыты тиной, но вода не тронула белил с лица и помаду на губах.

Она казалась живой. Пурпурный рот будто бы смеялся, хотя нижняя губа была прикушена.

— Где-то я ее видел, — промолвил один из зевак.

— Кажется, она недавно собирала раковины на берегу.

— Точно! Она живет на постоялом дворе.

Со стороны постоялого двора приближалось человек пять, среди них был и Сэйдзюро. Затаив дыхание, он растолкал толпу и остановился перед девушкой.

— Акэми! — закричал он.

Сэйдзюро побледнел, но твердо держался на ногах.

— Ваша знакомая? — спросил рыбак.

— Д-да…

— Надо побыстрее откачать ее.

— Ее можно спасти?

— Вряд ли, если будете стоять с раскрытым ртом.

Рыбаки разжали руку дядюшки Гона, уложили утопленников рядом и принялись поколачивать их по спине и нажимать на живот. Акэми вскоре задышала. Сэйдзюро приказал слуге с постоялого двора поскорее унести ее.

— Гон! Гон! — кричала Осуги в ухо старика, обливаясь слезами.

Акэми ожила, потому что была молода, но дядюшка Гон… Он был не столько стар, но выпил изрядно. Его дыхание замерло навсегда, и как бы ни билась в крике Осуги, ему уже никогда не открыть глаза.

— Старик умер, — сказали рыбаки, отступив от тела.

Осуги, сдержав рыдания, набросилась на них, как на врагов.

— Что болтаете? Девушку можно спасти, а его нельзя?

Осуги готова была броситься на рыбаков с кулаками. Она растолкала мужчин, крича:

— Сама откачаю его, я вам покажу, как это делается!

Старуха взялась за Гона, пробуя все известные ей способы. Ее решимость растрогала некоторых до слез, кое-кто стал ей помогать. Осуги, однако, не намеревалась оценить их бескорыстие. Она командовала помощниками, кричала, что они нажимают не там и не так, что от них нет толку, приказывала то разжечь костер, то сбегать за лекарством. Ее поведение было отвратительным. Его не потерпели бы друзья или родственники, не говоря о посторонних людях. Возмутились даже самые терпеливые.

— Кто она, эта старая карга? — ворчал один.

— Не соображает, кто мертвец, а кто сознание потерял. Пусть оживляет покойника, коли умеет!

Скоро Осуги осталась одна с телом дядюшки Гона. Сгущалась темнота, над морем повис туман, и лишь на горизонте светилась оранжевая полоска — след уходящего дня. Разложив костер, Осуги села, прижав к себе мертвого Гона.

— Гон! Гон! — стонала Осуги.

Море почернело. Осуги старалась согреть хладное тело. Она надеялась, что дядюшка Гон вот-вот откроет глаза и заговорит. Она разжевывала пилюли из коробочки для лекарств, которую носила в оби, и запихивала их в рот Гона. Она обняла его, покачивая, как дитя.

— Открой глаза, Гон! — причитала Осуги. — Отзовись! Ты не должен бросать меня! Мы ведь не убили Мусаси и не наказали развратную Оцу.

Акэми забылась неспокойным сном. Она что-то бормотала в забытьи, когда Сэйдзюро поправлял подушку под ее пылавшей жаром головой. Он сидел рядом, лицо его было бледнее, чем у Акэми. Он страдал, видя мучения, причиненные по его вине. Влекомый животной похотью, он взял девушку силой. Сейчас он смущенно сидел рядом с Акэми, пробуя ее пульс, прислушиваясь к ее дыханию, молясь о том, чтобы жизнь вернулась к ней. В один день он побывал и грубым животным, и полным сострадания человеком. Сэйдзюро, человеку крайностей, такое состояние казалось естественным. Он сидел, устремив печальный взор на Акэми. Горькие складки залегли вокруг его рта.

— Успокойся, Акэми, — шептал он. — Не я один, большинство мужчин такие… Скоро сама поймешь. Тебя, конечно, потрясла необузданность моей любви.

Трудно сказать, искренне он обращался к девушке или успокаивал собственную совесть, но Сэйдзюро повторял эти слова вновь и вновь. Комнату залил мрак. Сёдзи приглушали шум ветра и волн. Акэми шевельнулась, белая рука выскользнула из-под одеяла.

— К-какое сегодня число? — пробормотала она.

— Что? — спросил Сэйдзюро, поправляя одеяло.

— Сколько дней… осталось… до Нового года?

— Всего семь. За это время ты поправишься, и мы вернемся в Киото.

Сэйдзюро склонился к Акэми, но она оттолкнула его.

— Уйди! Ты мне противен!

Сэйдзюро выпрямился.

— Скотина! Животное! — повторяла в полубреду Акэми.

Сэйдзюро молчал.

— Зверь. Не хочу тебя видеть!

— Прости меня, Акэми!

— Уходи! Не хочу слышать тебя!

Акэми вытянула белевшую в темноте руку, будто защищаясь от Сэйдзюро. Он молча сглотнул подкативший к горлу комок.

— Какое… какое число? — прошептала Акэми.

Сэйдзюро не ответил.

— Новый год не наступил? С первого по седьмое число, каждый день… он будет на мосту… Мусаси велел передать… что каждый день на мосту на улице Годзё. Новый год еще не скоро… Я должна вернуться в Киото… Я пойду к мосту и увижу его.

— Мусаси? — изумленно пробормотал Сэйдзюро.

Акэми впала в забытье.

— Мусаси? Миямото Мусаси?

Сэйдзюро припал к ее лицу, но губы Акэми не шевелились. Синие веки сомкнулись. Казалось, Акэми погрузилась в глубокий сон.

Ветер швырял сухие иголки сосны в сёдзи. Послышалось лошадиное ржание. За перегородкой засветился огонь, и служанка произнесла: