Женщины Девятой улицы. Том 2 - Мэри Габриэль

Фрэнк О’Хара был самым элегантным человеком из всех, кого я когда-либо встречал. Я имею в виду не то, как он одевался; на костюм у него никогда не хватало ни времени, ни денег. Он был среднего роста, стройный и грациозный (цитируя Элен де Кунинг, которая впоследствии часто его писала, «совсем без бедер, как змея»), с массивной ирландской головой, мыском волос посередине лба и залысинами с двух сторон от него и сломанным наполеоновским носом… Фрэнк передвигался немного на цыпочках, словно танцор или человек, который собирается вот-вот нырнуть в волны^[1276].

Друзья часто отмечали походку Фрэнка. Один приятель назвал ее «легкой и фривольной… Это была прекрасная походка. Очень уверенная. Она как бы говорила: “Мне на все наплевать”, а иногда: “Я знаю, что вы все на меня смотрите”»^[1277]. Плавность и грациозность движений Фрэнка превосходно сочетались с его мастерством в общении. «У него были идеальные манеры, он был настоящим джентльменом, — утверждал Кох. — Что бы он ни делал, вы от этого становились счастливее. Рядом с Фрэнком я чувствовал себя лучшим человеком. Более щедрым, более вдохновленным»^[1278]. Композитор Морти Фельдман назвал Фрэнка «Фредом Астером, чьей Джинджер Роджерс было все художественное сообщество… [Он относился] ко всему этому как к огромным декорациям к какому-то безумному гламурному фильму»^[1279].

К концу той вечеринки у Джона Фрэнк влюбился, причем неоднократно.

Он влюбился в Джейн Фрейлихер. Сама она говорила, что они с Фрэнком подружились примерно «секунд за шесть». И продолжала: «Это была связь, которой у меня больше никогда ни с кем не было. Близость между нами возникла мгновенно… Знаете, это так льстит, когда кто-то сидит рядом и смотрит на тебя в абсолютном восхищении и изумлении. И каждое твое слово воспринимает как наполненное глубочайшим смыслом. Фрэнк действительно так считал»^[1280].

Он влюбился в Ларри Риверса. Они проговорили два часа, после чего нашли «за оконной занавеской укромное местечко и начали там целоваться»^[1281]. «Я увидел торчащие из-под занавески две пары туфель, — вспоминал потом Джон. — Одной парой были извечные белые теннисные туфли Фрэнка, а второй — ботинки Ларри Риверса»^[1282]. Двое парней были почти одинакового роста, обладали схожим телосложением и энергетикой. «Мне ужасно нравились его грязные белые кроссовки студента Лиги плюща, а он обожал мои руки, измазанные маслом, — говорил Ларри. — Он был очаровательным сумасшедшим. Как дуновение ветра, иногда теплого и приятного, а временами такого порывистого, что приходится закрывать глаза и приглаживать растрепанные волосы»^[1283].

Он влюбился в Нью-Йорк. Фрэнку ужасно хотелось остаться в этом городе, но ему необходимо было закончить учебу в Мичигане. На это ушли бесконечная зима, весна и лето. Перетерпеть столь долгое ожидание молодому человеку помог только приезд Джейн.

В августе 1951 г. Фрэнк, наконец, обосновался в Нью-Йорке. И с этого момента поэт держался за его мостовые и улицы, словно бросая вызов всем, кто бы ни пожелал заставить его уехать. Он, как первый «певец больших городов» Бодлер, для того чтобы творить, не нуждался в одиночестве^[1284]. Ему требовалась жизнь. В далеком XIX в. поэт считался жрецом, сидящим в высокой башне из слоновой кости и дающим оттуда свое благословение народу. Бодлер бросил вызов собратьям, чтобы открыть им глаза на поэзию повседневной человеческой жизни. Он призывал их утверждаться «в сердце множественности, среди взлетов и падений, в гуще мимолетного и вечного». Увещевал влиться «в толпу, как если бы она была колоссальным источником электрической энергии»^[1285]. Именно к этому стремился и Фрэнк. В компании своих единомышленников, поэтов и художников.

В декабре он устроился на работу на стойке регистрации в Нью-Йоркском музее современного искусства. По словам Фрэнка, он изначально хотел иметь доступ к ретроспективной выставке полотен Матисса, чтобы смотреть его картины в любое время. Но потом поэт остался в музее, так как ему очень понравилось быть окруженным искусством и служить ему^[1286]. «Впервые заглянув к нему на работу, — вспоминал потом Джимми Шайлер, — я нашел его в билетной будке. Скоро нужно было начинать продавать билеты посетителям музея, а пока Фрэнк писал стихотворение в желтом блокноте в линейку. Перед ним лежал перевод книги “Как защитить от зайцев молодые вишневые деревья” Андре Бретона»^[1287]. По словам Джона Эшбери, в те времена «не было ничего, что хоть как-то годилось бы в качестве базиса для свободного самовыражения, в котором инстинктивно нуждался Фрэнк»^[1288]. Такого материала действительно не было тогда в поэзии, но он присутствовал в изобразительном искусстве. И Фрэнк вскоре обнаружил, что его неудержимо тянет к людям, которые эти произведения создают. О’Хара искренне восторгался своими новыми знакомыми — нью-йоркскими художниками. Ведь он знал, на какой риск они шли, выбрав свой образ жизни и профессию^[1289]. Фрэнк потом объяснял: