Жизнь Гюго - Грэм Робб

На следующий день, 2 декабря 1851 года, в восемь утра Гюго сидел в постели и работал, когда ворвался его слуга и объявил, что хозяина хочет видеть депутат от департамента Верхняя Сона^{857}. Г-н Версиньи принес ужасную весть. Шестнадцать депутатов арестовали дома и прямо из постелей отправили в тюрьму, здание Национальной ассамблеи занято войсками, колокольни охраняются, муниципальные барабаны проткнули, а стены Парижа обклеены листовками, в которых город объявлен на осадном положении. Специально нанятые люди читают листовки и издают одобрительные возгласы. В своем «Воззвании к народу» президент как ни в чем не бывало обвинил депутатов Национального собрания в том, что они замышляли государственный переворот, поклялся защищать всех граждан от «подрывных страстей» и обещал восстановить всеобщее избирательное право. Он предлагал стране своего рода «крышу». Демократия во Франции сохранится при условии, если главой выберут Луи-Наполеона.

Гюго кое-как оделся, схватил депутатский шарф, проглотил котлету, взял из ящика стола 500 франков, а оставшиеся 900 оставил Адели.

«Побледнев, она спросила:

– Что ты собираешься делать?

– Исполню свой долг.

Она поцеловала меня и произнесла одно слово:

– Иди».

На улице все, как обычно, шли на работу. Группа людей поздоровалась с ним.

«Я крикнул им:

– Вы знаете, что происходит?

– Да, – ответили они.

– Это измена! Луи Бонапарт убивает республику… Народ должен защищаться.

– Народ будет защищаться.

– Обещаете?

– Да! – воскликнули они, а один добавил: – Клянемся».

Конечно, квартал Гюго стал одним из немногих, где соорудили баррикады; но еще один разговор, состоявшийся в тот же день, лучше отражал общие настроения и разочарование Гюго в народе:

«Гюго. За мной, на баррикады!

Рабочий. От этого у меня в кармане и сорока су не прибавится!

Гюго. Вы трус».

Через два часа представители левого крыла бывшего Законодательного собрания тайно встретились в доме номер 70 по улице Бланш. Они оказались совершенно беззащитными: ни газет, ни телеграфа, ни солдат. Гюго и еще нескольких депутатов послали «понюхать воздух». В окрестностях театра «Порт-Сен-Мартен» Гюго узнали; его окружила ликующая толпа. Что им оставалось делать? «Срывайте крамольные прокламации, призывающие к перевороту!» Но что, если в них будут стрелять?

«– Граждане! У вас по две руки. Возьмите в одну ваши законные права, а ружья – в другую и нападите на Бонапарта!

– Браво! Браво! – кричали люди.

Какой-то буржуа, закрывавший свой магазин, сказал мне:

– Говорите потише. Если услышат, что вы ведете такие речи, вас застрелят.

– В таком случае, – ответил я, – вы провезете мое тело по улицам, и моя смерть станет благом, если из нее выйдет Божье правосудие!

– Vive Victor Hugo! Да здравствует Виктор Гюго! – закричали все.

Я ответил:

– Кричите: Vive la Constitution! Да здравствует Конституция!»

Спутник Гюго заметил, что вот-вот начнется резня. В конце улицы показались пушки. Они сели в экипаж и вернулись на улицу Бланш. Гюго, охваченный сомнениями, представлял себя во главе народной армии: «Если воспользоваться моментом, можно вырвать свободу, но может начаться резня. Прав я или нет?»

Вот как – с небольшими отклонениями – развивались события в последующие несколько дней. За отдельными попытками разжечь отсыревший порох народного восстания следовали угрызения совести. Истинный вклад в сопротивление Гюго внес своим пером: циничным прокламациям Луи-Наполеона – умиротворяющим и льстивым, напечатанным в Государственной типографии, – противопоставлялись многословные контрпрокламации Гюго, неряшливо набранные ночью и размноженные полуграмотными наборщиками с помощью прототипа копировальной бумаги, недавнего изобретения. Его лучший декрет был составлен в то утро на улице Бланш. Прокламации Гюго расклеивали на стены, но их тут же срывали солдаты.