Агент влияния - Александр Анатольевич Айзенберг

_________

И никто ничего не заметил.

_________

Никто не спросил того… где я? Никто не спрашивает меня про того… Что это…

_________

Не стоит больше играться. Шутки эти…

– Эй, позвать меламеда во дворец!..

_________

И наградили меламеда по-царски…

_________

– И с тех пор царь был милостив к Израилю?..

_________

И разные голоса говорили, каждый, что знал…

_________

Они сами этого не знают… Но именно эти праведники – те тайные столпы, которые поддерживают наш мир… Ламедвавники.

_________

Если бы не их защита, Б-г возможно бы, уничтожил человеческий род.

_________

Праведники – спасители… И сами того не знают…

_________

О, эти ламедвавники… Избранные Б-гом праведники, которые живут среди евреев незаметно, а иногда… возможно, так кажется? неправедной жизнью? … или так кажется?…

_________

Текли реки крови… столбы дыма уносились к небесам…

_________

Бездны и пропасти вырастали и исчезали…

_________

И человеческое горе… страдания людей убили бы даже души младенцев, а люди захлебнулись бы в вопле отчаяния…

_________

А праведник может умереть, не узнав, что он праведник. И люди могут не узнать его.

Но Создатель знает о праведности. И появляется новый. И мир не обрушится.

Ламед – вав = 36. 18 и 18. 18 = хай. Хай – число жизни.

_________

Оправдать мир перед Б-гом…

_________

Ламетвуфник, просто существуя, оправдывает мир перед Б-гом. Он так живет.

Ледяная гора среди горячих миражей

«Нечто устанавливает ничто»

Александр Айзенберг. Исторические голографии

По ходу дела я надеюсь сообразить, чту в этой фразе подлежит, а чту дополняет подлежащее. Но прежде хочу признаться, сколь остро жалею, читая Айзенберга, что ушла от нас красавица Одесса в украинскую незалежность: не знаю, как принимают его прозу в тамошней литературной ситуации (я после развала Союза перестал за нею следить), но в ситуации российской эта проза вызвала бы сейчас, я думаю, воспалённо горячий отклик.

Она рождена на границе наших литератур. Носители суржика с неутихающим самозабвением корёжат русскую речь, как корёжат и мову, но ведь и жизнь этих людей корёжит.

Что за жизнь?

Неуловимое «нечто», ускользающее как «ничто».

1919 год. На Украине – гражданская война. В местечке – петлюровцы. В подвале, не дыша, – евреи. Вдруг начинает плакать младенец. Демаскировка смертельна! Один из затаившихся берёт младенца, осторожно выносит из подвала и кладёт на снег.

На снег – на смерть?

Всё описано «исчезающими штрихами». Пуантилистски, – как сказали бы живописцы изысканного стиля. Но здесь стиль не изыскан – он западает в немоту. В ничто. Слышны только звуки недалёкого погрома. Да плач неутихающего младенца. Потом – скрип сапог: кто-то его уносит.

Уносит – в небытие.

Ситуация – пунктир небытия, а тут – явная гибель: петлюровцы кругом. Это же непредсказуемо!

Непредсказуемо: не петлюровец подбирает ребёнка, а случившийся здесь петроградский рабочий. Так же непредсказуемо в ходе боевых действий местечко отвоёвывают красные. И забирают младенца.

Так смысл неожиданно прорисовывается в смертельной бессмыслице. Он, смысл, брезжит из ничего, он ничем не гарантирован, он разомкнут в небытие, и нужна только ещё одна точка – замкнуть его…

Младенец выжил. Вырос. Реализовался как действующий участник истории.

25 лет спустя он брал Кенигсберг.

Эпизод – поразительно важный при ответе на вопрос о смысле событий, кажущихся непоправимо бессмысленными, трагически безысходными, невменяемыми в беспощадности.

Что-то, значит, стоит за этой антижизнью. Что-то невидимое, неощутимое, спрятанное за этим «ничто».

Разгадать неугадываемое, объяснить необъяснимое, поймать неуловимое – этим желанием продиктована и странная художественная фактура. Этюды, исполненные в «воздушной», пуантилистской технике перемежаются с плотно, густо, иногда тяжеловато написанными рассуждениями «Из философских тетрадей» – о том, можно ли и как можно познать это не поддающееся познанию бытие.

Чем фундаментальнее вопросы, тем острее скальпель анализа. Особенно те вопросы, что в качестве основных обкатаны марксизмом.

«Основной вопрос философии. Что первично: материя-бытие или сознание? То есть, кто прав: идеалисты или материалисты?»

Да это же зависит от того, на какой ноге стоять: на правой или на левой. А если на двух, так это всё равно, что на 22-х. Перебор неизбежен. Кто автор драмы бытия? Драматург? Он только соавтор. А спектакль, без которого пьеса мертворождённа, создают ещё и режиссёр, костюмер, художник, сценограф, актёры, а по нынешним временам ещё и спонсор… Что же такое «первичность»? То, что мы в данной ситуации считаем точкой опоры! Временной или постоянной, неважно.

Чтобы уравновесить этот агностический синдром, мобилизуется следующий основной вопрос… но не философии, а потребления:

«Жареных тараканов продолжают есть в Таиланде, но в стране, где можно есть вареники с творогом или там с вишнями, – тараканы, как часть меню, вряд ли имеют шансы на массовый успех».

Зато в родных палестинах у тараканов – все шансы. Особенно если понятия подкрепляются заклинаниями. Например:

«Азиатская хитрость», «загадочная русская душа», «тысячелетняя скорбь еврейского народа»… Ну, и т.д.

Реальны ли эти суждения? Ведь азиатская хитрость отнюдь не свойственна всем жителям Азии. Загадочность мучит вовсе не всякого русского. Скорбь отнюдь не мешает еврею участвовать в штурме Кёнигсберга в 1945 году. Но при всей размашистости национально-геополитических определений – они выработаны тысячелетней практикой народов. Без всяких научных обоснований, а именно практически: кровью, слезами, обжигающим пламенем агрессии, знобящим режимом диктатур…

Однако хочется всё-таки обнаружить в этом практическом беспределе, в этой пляске миражей – некие законы. Автору-повествователю явно по душе «правовые построения». На первом курсе института он выбрал тему по теории государства и права. Юридическое образование получил ещё при советской власти, когда поколение, родившееся уже после войны, отправилось не в окопы, а в ВУЗы.

И что там было усвоено в качестве скреп мироздания?

«Законы…Законы… Много законов».

«И вот лежат законы. И что же?»

«Я вам знайшов! (Из глубины подсознания рвётся суржик.) Про права. Но не про iх виконання».

На чём же держится наш мир? – спрашивает герой-рассказчик. И воет от отчаяния:

«Не понима-аю-ю!»

Логику ищёт.

Запутанный клубок идей и действий катится по шляху истории, подталкиваемый практическими интересами, или, лучше сказать, императивами.

Императивы: комфортность, мода, пассионарность (коллективная одержимость?) и прочие неотменимые цели и задачи конкретного бытия – делают это бытие неотличимым от реальности, и чем неощутимее управляет этим делом «нечто», тем правдоподобней оно кажется (и является – в практике истории). Голографически.

«Историческая голография» ещё один излюбленный жанр Айзенберга. Особенно интересный, когда эта неотличимая от реальности голография грозит рассыпаться из-за внутренней безосновности, то