Кронштадт - Евгений Войскунский

— Что это вы, электрики, как сговорились, у всех бородищи пиратские, — говорил он в шестом отсеке. — Неужто красиво?

— Так некогда бриться, товарищ комиссар, — ответил Калмыков, скуластый малый с хитрыми глазками и синими от наколок руками. — Днем вахта, ночью зарядка.

— Да вы не беспокойтесь, товарищ комиссар, мы не опустились, — сказал электрик Озолинь, доброжелательно улыбаясь. — Мы руки перед едой моем.

— Ой ли? — усомнился Чулков.

— Ну, по возможности, конечно, — не стал спорить Озолинь. — Мы и литературу читаем. Вот я что, товарищ комиссар, хотел спросить: верно это, что Земля внутри пустотелая, как в «Плутонии» написано?

В библиотечке, что взял в поход Чулков, почему-то особым спросом пользовалась эта книга — она уже все отсеки обошла, ее страницы были изрядно захватаны и пропахли машинным маслом.

— Да нет, — сказал Чулков, — сам же Обручев пишет, что никакой внутренней полости в земном шаре нет, а придумал он это, чтоб рассказать о древних животных и растениях.

— Ящеры! — выпалил Калмыков. Он вытянул шею, оскалил желтые от табака зубы и схватил маленького Озолиня пальцами за уши: — Ам! Съем с ботинками!

— Пусти, Калмык! — Озолинь замотал головой, высвобождаясь. — А что, товарищ комиссар, разве не может быть, чтоб метеорит пробил кору нашего шарика и теперь болтается внутри вроде ядра?

— Нет, не может быть.

— Почему? Бывают же крупные метеориты? Вон я читал про Тунгусский…

— С Тунгусским дело темное. Вы мне, ребята, зубы не заговаривайте. Вот я пришлю к вам Кошелькова с большими ножницами.

— Това-арищ комиссар! — взмолились электрики. — Не надо Кошелькова! У него ножницы тупые… Да мы сами малость подстрижемся… И зубы вычистим!.. Пожале-ейте, товарищ комиссар!

Посмеиваясь, Чулков прошел через грохочущий дизелем пятый отсек, через четвертый, где была вскрыта аккумуляторная яма и один из электриков, лежа на подвижной тележке, снимал замеры. Прошел через центральный и во втором отсеке сел на свое место в кают-компании. Налил себе остывшего горохового супу с волокнами мясных консервов, принялся за еду. За столом между тем шел раз говор.

— Да какой там выбор, — говорил Толоконников механику, подцепляя вилкой длинные серые макароны. — Ты считаешь, Иван Ильич, что выбрал сам, а на самом-то деле обстоятельства продиктовали.

— Никто мне не диктовал, — пробасил Чумовицкий, повернув к командиру широкое, давно не бритое лицо. — Я с детства знал, что пойду в моряки.

— С детства знал! Да потому и знал, что родился в Архангельске, в моряцкой семье. Вот тебе первое обстоятельство. А второе — комсомольский набор.

— Это верно, но все-таки…

— А третье — общие обстоятельства. Положение страны, капиталистическое окружение, оборонная пропаганда. Тебе кажется, что политика не определила твой выбор, — ан нет, очень даже определила. Больше, чем ты думаешь.

— Ну, ясно, что политика на нашу жизнь сильно влияет. Но выбор какой-то есть. Один идет в летчики, другой — в инженеры, а мы с тобой, Федор Семеныч, в моряки…

— Я для твоего примера не типичен. Не собирался я на флот идти. У меня отец был красным конником, и я хотел в кавалерию. Только так и представлял свое будущее — на скачущем коне, с шашкой в руке. А мне сказали: надо на флот. И я пошел, хоть моря отродясь не видал и даже боялся его, потому что не умел плавать. Мы не то делаем, что хотим, а то, что надо. И это правильно. Государство лучше знает, чем зеленый юнец, где в данный момент ты нужен.

Чумовицкий залпом выпил компот и поднялся.

— А все-таки я как хотел, так и сделал, — сказал он. — Прошу разрешения.

Он вышел из отсека.

— А все-таки она вертится, — засмеялся Скарбов. — Ай да Ильич! А у меня проще. Я был чемпионом Ленинграда по плаванию среди юношей. Потому, наверно, и оказался на флоте. Водная дорожка привела.

— Обстоятельства конечно же сильнее нас, — сказал Чулков. — Вот я после рабфака хотел в пединститут, на исторический факультет. А меня направили в политучилище имени Энгельса. Прав командир: надо сильнее, чем хочу.

— Вас послушаешь, Борис Петрович, — поднял штурман Шляхов лохматую голову, — так все мы — оловянные солдатики.

— Да нет же! — Чулков с досадой сдвинул черные треугольнички бровей. — Никакие не солдатики, не винтики… Я хочу сказать, — спохватился он, — что свой выбор мы делаем в пределах государственной необходимости.

— Значит, выбор все-таки возможен?

— Ну конечно. Что значит сделать выбор? Найти себя в данных обстоятельствах. Вон как Малько — прекрасно нашел себя в гидроакустике.

— А по-моему, — сказал штурман, — тут больше случайности, чем понимания обстоятельств. Призвали бы, например, Малько не на флот, а в пехоту — и все, не состоялся бы он как гидроакустик. Даже не узнал бы, что носит в себе такой… ну, дар.

— Фактор случайности, конечно, есть, — сказал Чулков. — И вообще жизнь всегда…

Он не договорил. В эту минуту он будто услышал, как Маринка его позвала. В его сознании ясно прозвучал ее зов.

— Что — всегда? — спросил штурман.

А у Чулкова перед глазами — тесная восьмиметровая комната в огромной вымершей и промерзшей коммуналке. Лариса прижимает к себе двухлетнюю Маринку, глаза у Ларисы безумные, она бормочет: «Не умирай… не умирай…» А Маринка чуть жива. У нее даже сил нет, чтоб заплакать. Она поникла, глаза закрыты, и только парок от дыхания показывает, что еще жива. Он, Чулков, всю зиму не доедал на лодке свой скудный паек, тащил домой. Лариса отчаялась спасти ребенка. Шептала серыми губами: «Вместе умереть…» А он, Чулков, не давал им умереть. Вливал им ложечкой в рот горячий суп. Кипятил воду и заставлял пить с кусочком сахару. Выжили. И теперь вот — Маринкин отчетливый зов в ушах: «Папа…»

— Каждый должен делать свое дело, вот и все, — сказал Толоконников, будто отрубил. — С чувством удовлетворения делать то, что тяжело и опасно, если это нужно.

Тут помощник Мытарев вызвал командира на мостик:

— Звук мотора, Федор Семеныч. Со стороны берега. Прислушайтесь.

Небо было чистое, усыпанное звездами. Редкостное для Балтики небо. Заштилевшее море уснуло под мерцающим звездным сводом — ни огонька, ни вздоха ветра, ни шороха волн. Да, был в небе чуть слышный, но как будто нараставший звук — такое назойливое «з-з-з-з-з…». Где-то шел над морем невидимый самолет. Толоконников представил себе лодку, с точки зрения ночного летчика. При таком ясном звездном небе летчик, пожалуй, различит силуэт лодки на воде…

— Ваше мнение, Николай Николаич? — спросил он помощника.

— Это может быть разведчик, — сказал тот, подумав немного. — А раз такая вероятность есть, надо погружаться.

Гм, ночной разведчик (подумал Толоконников). А что ж… Идет конвой с важным грузом, погода ясная, вперед выслан самолет-разведчик… Вполне вероятно. О том, что в районе действует подводная лодка, конвой, безусловно, оповещен.