Женщины Девятой улицы. Том 2 - Мэри Габриэль

Клем привык к тому, что в деле оценки работ художников последнее слово всегда оставалось за ним. Да, его влияние не распространялось на окружение Билла де Кунинга, находившееся под защитой Тома Гесса и его журнала, и он уже не пользовался в «Клубе» такой безупречной репутацией, как прежде. Но Грейс была одним из молодых художников, входивших в «банду Клема». В 1950 г. он первым дал ей шанс и, судя по всему, ожидал, что она будет просто слушать, что он говорит, и безропотно следовать его указаниям. А она этого делать не стала. «После того как Клемент Гринберг сказал Грейс Хартиган не писать больше так, как она начала, ситуация стала чертовски нервной, — вспоминала Мэри Эбботт. — Это было не принято. С Грейс так не разговаривали»^[1353]. Итак, поступив опрометчиво или просто чрезвычайно смело, Грейс порвала всякие отношения с Клемом и, к ее большому сожалению, с Хелен. Они считались в своей компании лучшими подругами. Но Хелен, выбирая сторону в том творческом споре, явно предпочла Клема^[1354].

Несмотря на гнев, обиду и неуверенность, которую не могли не породить комментарии и советы Клема, Грейс стояла на своем. «Мне необходима свобода писать так, как я чувствую», — провозглашала она в одной дневниковой записи того времени^[1355]. Эта, казалось бы, простая формула требовала от художницы всей силы духа, которая у нее была. В 1920 г. Т. С. Элиот написал: «Чем более совершенен художник, тем более четко разделены в нем человек, который переживает, и его творческий ум…»^[1356] Грейс, чтобы продолжать идти выбранным курсом, пыталась возвести барьер между жизнью и творчеством. Ей только что исполнилось тридцать. И к этому моменту художница могла предъявить миру лишь эмоциональные шрамы, фантастические амбиции и мастерскую, забитую картинами, которые к концу апрельской выставки в галерее Джона больше не нравились ей самой^[1357]. И такую ее реакцию вряд ли можно назвать удивительной. Для истинного художника удовлетворенность есть антитеза творчеству. Публика и критика приняли выставку Грейс хорошо; один критик из New York Times назвал ее работы «кипучими» и «прекрасными». Но сама художница знала, что находилась в самом начале пути. Она «опять лицом к лицу столкнулась с неизвестностью»^[1358]. Но кое-что той весной все же изменилось. Теперь у нее был Фрэнк. Он поднимал ее дух уже одним своим присутствием и стихами. Его стихотворение «Портрет Грейс», написанное в тот бурный период, потрясло женщину тем, насколько глубоко поэт понял ее суть. «Это стихотворение побуждает меня жить дальше», — сказала Грейс^[1359]. Cлова Фрэнка подпитывали ее творчество, и она получила второе дыхание. К тому же теперь Грейс была не одна.