Боги и люди - Эдвард Радзинский

ЛУНИН. Это его ошибка! Его ошибка была в том, что он считал… что имеет дело с людьми здравомыслящими! Хотя бы немного думавшими о стране!» Он решил, что если раскрыть вам заговор во всей его силе, вы должны ужаснуться и первым делом подумать: отчего так?.. в чем существо требований?.. Он ошибся: вы всего лишь свора псов, обезумевших при виде крови! (Вопит.) Проклятие! Проклятие!

ПЕРВЫЙ МУНДИР. Как странно, Лунин… Но у этого гениальнейшего человека были высокие мотивы, приводившие, однако…

ЛУНИН. Замолчи! Замолчи!

ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я часто думаю… о том же… о чем думаешь часто и ты… А если бы сей муж одержал верх?

ЛУНИН. Черт! Черт! Черт!.. Вы повесили его! Вы! Вы! И по камере нельзя ходить… его ноги свисают с потолка… и бьют по голове! Проклятие!..

Он останавливается.

ПЕРВЫЙ МУНДИР. Ну полно… полно, Лунин. Итак, я много раз допрашивал тебя по прибытии в Петропавловскую крепость. (Продолжается допрос.) «Вот список четырнадцати мятежников, заключенных в крепость. Возьмите, Лунин, перо, бумагу и добавьте к этому списку новые имена, вам известные..».

ЛУНИН. «С удовольствием. (Пишет.) Прошу, граф».

ПЕРВЫЙ МУНДИР. «Послушайте, Лунин, но вы переписали мои же четырнадцать фамилий».

ЛУНИН. «Именно так».

ПЕРВЫЙ МУНДИР. «Но это я вам их назвал».

ЛУНИН. «А я вам их повторил… и больше добавить ничего не могу… ибо добавить больше – это значит изменить родству и, что еще важнее… совести, граф. А если вы впредь пожелаете разговаривать со мной в эдаком тоне, то кандалами… невзначай..».

ПЕРВЫЙ МУНДИР. Да, ты был из немногих, не выдавших никого… Ну, это только на допросах ты храбр был… Мне донесли, что на прогулке и в камере часто твои глаза наполнялись слезами… и выражение черной меланхолии…

ЛУНИН. Я любил! И отдал сразу после бала… Суд после бала!

ПЕРВЫЙ МУНДИР. Не то, Лунин. Или не только то.

ВТОРОЙ МУНДИР. Я встретил вас на лестнице, когда меня вели на прогулку… Вы сами подошли ко мне и затеяли беседу.

ЛУНИН. Да, тотчас, как я очутился среди них… Я начал поддерживать их дух… И когда я увидел этого мальчика с опухшими от слез глазами…

ВТОРОЙ МУНДИР. Вы рассказали мне, как могли бежать и не бежали… и как никого не выдали на допросах…

ЛУНИН (Ей). Он слушал меня с недоверием… А потом вдруг я увидел злобу! Да, злобу!

ВТОРОЙ МУНДИР. «Не разговаривайте со мной. Я вас ненавижу! Зачем вы меня мучаете! Да, я выдал Шаховского! Я никому не принес пользы! За то я просил Господа дать мне смерть! Я пытался сам! Но не смог! О, вы не знаете этого! У вас нет семьи… А у меня старуха мать! И сестра… и я не выдержал! А некоторых сажали в кандалы и пытали, если понимали, что слаб, несчастный».

ЛУНИН. Ты назвал «несчастными» выдавших тебя. Ты им простил?

ВТОРОЙ МУНДИР. Я простил? Да смею ли я… после того, что сделал сам… Да и без того, клянусь, я лишь смел бы молиться за них, чтобы их дух не пал так низко… как пал мой. Я люблю их…

ЛУНИН. Тогда ты меня прости. (Ей.) Черт! Черт! Черт! Я бросил все в гордыне помочь им… А они любили друг друга и оттого понимали. Они все вместе… а я, появившийся… чужой, гордец… Я вернулся тогда в свою клетку… и, глядя на коптящее пламя, ощущал смрад от духоты и боль в сердце… Дверь была открыта… и вдруг сквозь решетку из соседней камеры я услышал голос Муравьева-Апостола. Он читал стихи по-французски.

ВТОРОЙ МУНДИР. (читает).

Задумчив, одинок, я по земле пройду,

не знаемый никем…

Лишь пред концом моим, внезапно озаренный,

узнает мир, кого лишился он.

ЛУНИН. И я упал на колени, чувствуя счастье оттого, что вдруг понял… Это нельзя сказать словами. Но смысл был таков: я приехал сюда тем, прежним… сытым гордецом. И только сейчас, среди слез и мук, я познавал дорогу… Да, пройти весь путь, их страдания… Не как Дант, спустившийся в ад… но поселившись в этом аду – и заслужить судьбой своею рассказать о них истину… Я чувствовал ликование… и дух мой заполнял небо… Я пришел в счастливейшее расположение духа. И когда Жаку объявили приговор Хозяина, он захохотал… Меня, познавшего предназначение… чувствовавшего само небо… Плуты! Временные человеки!.. И я заорал: «Прекрасный приговор, господа, его следует немедля окропить». Я приспустил штаны и на приговор…

Хохот мундиров.

Боже мой… Тишина-то какая. (Ей.) Ах да! Их увели уже… двадцать минут.

В комендантскую входит со светильником ГРИГОРЬЕВ, освещает спящих ПИСАРЯ и МАРФУ. Расталкивает, те поднимаются. Потом ГРИГОРЬЕВ вводит БАРАНОВА и РОДИОНОВА. Они глядят на одевающихся МАРФУ и ПИСАРЯ.

БАРАНОВ. Бесстыжие.

РОДИОНОВ. Вольные.

ГРИГОРЬЕВ. Молчать. (Марфе.) Быстрее, быстрее. (Яростно, Писарю.) А дело! Где дело?

ПИСАРЬ. Как обещался. (Берет со стола готовое дело.) Перышко-то мое быстрое, ваше благородие. (Читает торжественно.) «Дело о скоропостижной смерти государственного преступника..».

ГРИГОРЬЕВ. Молчать! (Забирает дело.)

А МАРФА все так же неторопливо одевается, напевая:

Ой, тошно, ой,

Кто-то был со мной.

Сарафан не так,

И в руке пятак

ГРИГОРЬЕВ. выталкивает ее из камеры. За ней степенно выходит ПИСАРЬ. ГРИГОРЬЕВ, БАРАНОВ и РОДИОНОВ садятся рядком и ждут… ГРИГОРЬЕВ поглядывает на часы, он нервничает, и порой озноб пробегает по его телу.

В камере ЛУНИНА.

ЛУНИН. Двадцать минут всего…

ОНА. Ты знал, что я умерла?

ЛУНИН. Я знал, что ты умерла… Ведь ты не оставила бы меня одного в этом мире… Я даже знал час, когда ты умерла. Той ночью… мне снился замок… и поцелуй… последний… в замке… твои губы коснулись лица, и твой голос сказал: «Верни мне его». А потом почтой я получил от сестры стихи друга. Я раскрыл томик и задрожал. Я прочел:

Твоя краса, твои страданья исчезли в урне гробовой —

а с ними поцелуй свиданья, но жду его: он за тобой.

И я – седой и старый… плакал. Я знал, что там, за гробом, ты вспомнила обо мне.

ОНА. Ты любил без меня?

ЛУНИН. Я любил тебя без тебя.

ОНА. Как звали меня без меня?

ЛУНИН. Без тебя. Тебя звали Мария. Это случилось уже после… после двадцати лет каторги, когда я вышел на поселение. Она приехала в заточение к мужу… Она встретилась с Волконским в тюремном замке и на коленях целовала его кандалы… Когда я впервые ее увидел: эти глаза без оболочки… и этот голос… твой голос… я понял, что после смерти ты вновь пришла ко мне.

ОНА садится и играет в темноте,

(Долго слушает, а потом кричит.) Не надо играть! Я вас прошу, Мария!