Расплата - Геннадий Семенихин

— Кто там?

И тогда радостная теплота забилась в груди Якушева:

— Мама, да это же я. Я, мама, Веня.

— Веня… Венечка… Да я же сейчас открою.

В его памяти заново родился напомнивший детство звук сбрасываемого засова, и фигура матери, хрупкая, маленькая, заметно ссутулившаяся, выросла перед ним.

— Венечка, сыночек мой… жив… — Холодные худые руки Надежды Яковлевны тискали его шею. Чтобы обнять его, она привстала на цыпочки.

Что-то загремело в прихожей, из зала донесся тревожно нетерпеливый голос:

— Наденька, да кто там появился? Почему не говоришь?

— Сейчас, сейчас, — весело ответила мать и подтолкнула Вениамина к этой двери, прошептав: — Еще не забыл, как она открывается?

Опустив на пол вещевой мешок, Вениамин открыл дверь и переступил порог. И случилось самое невероятное. Александр Сергеевич, близоруко щурясь, попятился назад в глубь большой комнаты. Вероятно, неожиданный гость в толстой теплой аэродромной куртке с поднятым цигейковым воротником, в зимней шапке, надвинутой на обветренный лоб, показался ему совершенно неведомым.

— Вы… вы… — растерянно спросил он.

— Батя, — захохотал Веня, — не узнал блудного сына, батя. — Он прижал к себе отца, чуть-чуть оторвал от пола, ощущая легкость похудевшего тела.

— Смотри не задуши! — взмолился старик, глаза которого от назревших слез даже поблескивать стали.

— Ой, не буду, — спохватился Веня. — Совсем позабыл про твою проклятую астму, и кто ее только придумал!

— Веня! — Отец двумя ладонями гладил его по плечам, как и всегда, близоруко щурился: — Да как ты вырос, как окреп! А рана твоя совсем зажила?

— Да как видишь. Если куртку сниму, так и польку-бабочку могу оторвать.

— Фу, — поморщился Александр Сергеевич, — и ты этих жаргонных слов нахватался.

— А куда же от них на фронте денешься, — расхохотался Веня. — С ними, батя, даже в бой идти легче. Однако холодище-то какой у вас в комнатах.

Александр Сергеевич грустно развел руками:

— Что поделать, сынок, последняя коряга осталась. Силенок не хватает ни у мамы, ни у меня ее разрубить. Сам ведь помнишь, какое прочное дерево акация.

— Помню, — грустно улыбнулся сын. — Эх, и сколько же хлопот я вам доставил, когда во втором классе слетел с нее, а колючка в коленную чашечку впилась! Мама потащила меня к нашему новочеркасскому лучшему хирургу Фуфыркину, а тот изрек: «Надо ему положить гипс на полгода, и пусть лежит неподвижно». А мать взъярилась и ему в ответ: «Вы лучше себе на язык гипс положите». Ну, Фуфыркин, естественно, ее выпроводил, но потом она меня в Ростов повезла к самому профессору Богоразу. Тот рентгеновский снимок поглядел, потом заставил для чего-то раздеться, нагнуться и выпрямиться, да по заднему месту как хлопнет. Вот тогда-то я и убедился, какая тяжелая рука у хирурга бывает. «Как можно больше двигаться, — говорит, — плавать и загорать, вот и все лекарство».

— Ты и это помнишь, Венечка, — прижимаясь к нему, засмеялась мать.

— Еще бы. Ведь теперь Богораз чуть ли не самый главный и авторитетный хирург во — всей нашей армии. Однако хватит мне разглагольствовать. Соловья баснями не кормят. Топор у тебя, мама, в кладовке на старом месте лежит?

Когда прихваченные желтым пламенем дрова стали разгораться в печке, мать грустно сказала:

— Вот и почаевничаем. Там где-то пайка черного хлеба осталась да два кусочка сахару.

— Э нет, — прервал ее сын. — Сегодня не вы меня, а я вас угощаю. По-настоящему, по-фронтовому.

И внес в зал тяжелый вещевой мешок. В это время чайник уже закипел. Веня стал вынимать из мешка и выставлять на стол все, что там было. А было там ой как много для голодного военного времени. И две большие банки свиной тушенки, и сливочное масло, завернутое в белую пергаментную бумагу, и батон колбасы, сгущенное молоко, печенье, банка абрикосового джема и даже плитка шоколада. Да еще две буханки хлеба, вынимая которые Веня, усмехнувшись, сказал:

— А вот это продукт, из-за которого даже войны начинаются.

— Даже войны, — покачал тяжелой лысой головой Якушев. — К какой бы истории мы ни обратились: хоть к старой, хоть к средним векам, хоть к современности. Какая незыблемая закономерность.

Веня любил угощать. Пока он аккуратно, стараясь не нарушить симметрии, расставлял все это на столе, мать в неопрятной черной телогрейке, в которой, очевидно, и мела, и выносила во двор ведра с мусором, колола уголь или дрова, в одетом на голову старом суконном непманского времени колпаке, из-под которого выбивались густо поседевшие волосы, и отец в подранной на локтях серой фуфайке и старых шлепанцах, надетых на ноги в перелатанных носках, с устремленными на руки сына глазами были похожи на случайно забредших на чужое пиршество людей. Они чем-то смахивали на вокзальных пассажиров, ожидающих поезда и не знающих, когда этот поезд прибудет. Да и на самом деле они сейчас мечтали о том, чтобы скорее потеплела жизнь после черных дней оккупации.

— И это ты все нам, сынок? — наконец удивленно спросил отец. — А сам с чем останешься?

— Не твоя забота, батя, — грубовато ответил Вениамин. — Воздушный солдат всегда найдет корочку хлеба и полфунта масла. Как-нибудь перебьюсь.

После такого неожиданного сытного завтрака Якушевы сразу заговорили о пережитом, сообщали новости, от которых больно становилось у сына на сердце.

— Между прочим, сынок, — тихо и как-то совсем обыденно, усталым голосом сообщила мать, — Ивана Мартыновича немцы в гестапо замучили.

— Какого такого Ивана Мартыновича? — не сразу дошло до Вениамина.

— Да Дронова Ивана Мартыновича, которого твой отец когда-то в институт поступать готовил. Разве ты его забыл?

Вилка со звоном выпала из рук сына.

— Дронова? Ваню Дронова? Нашего аксайского богатыря? Того самого, что жил у железнодорожного полотна и был женат на красавице Липе? — Веня вспомнил могучего атлета с колечками чуть вьющихся волос, всегда спадавших на загорелый лоб, его белоснежную рубашку апаш, открывавшую могучую грудь, и кулаки, огромные кулаки, которыми восхищалась вся уличная детвора, собиравшаяся на заветном бугре.

— А за что его немцы, мама? — тихо, с болью в голосе спросил он.

— Эх, Веня, — вмешался в их разговор Александр Сергеевич. — Таким, как он, памятники ставить будут. Они — это вечная легенда, сынок. Подумать только, что этот добрый покладистый детина с помощью своего паровозного кочегара всю станцию взорвал. Больше десятка эшелонов, из которых два с авиабомбами, были приготовлены на Сталинградский фронт — все в щепки. Несколько суток пожар полыхал, а станция почти на две недели вышла из строя. И это когда? Когда наше наступление и прорыв фашистского фронта под Сталинградом начали готовиться.

Александр Сергеевич погладил коленки на ватных залатанных брюках, а мать тяжело вздохнула.