Перикл - Анатолий Домбровский

Услышав эту новость, Перикл долго лежал молча с закрытыми глазами, потом взглянул на Аспасию и спросил:

— А ты? Теперь и ты афинская гражданка?

— И я.

— Тебе это нравится?

— Да. А тебе?

— Нельзя отменять однажды принятые законы — так можно разрушить основу государства. Нельзя.

— Экклесия не отменила твой закон, а сделала лишь исключение для нашего сына и для меня.

— И этого не следовало делать. Нельзя делать исключения ни для кого. Иначе демократия погибнет.

Теперь замолчала Аспасия: было обидно, что и на смертном одре Перикл думает больше об Афинах, чем о ней и об их ребёнке... Потом поправила ладанку на его шее, сказала:

— Афиняне и в остальном больше не следуют твоим советам.

Перикл, казалось, не услышал её слов. Затем тяжело вздохнул и попросил:

— Позови друзей. Пришла пора проститься.

Пришли Софокл, Сократ и Продик. Их привёл Гиппократ. Велел им сесть поодаль от постели Перикла, окурил их дымом, сказал:

— Он не спит. Он слышит вас. Говорите, что хотите сказать. Может быть, он ответит вам.

Первым заговорил Софокл. Он стал вспоминать великие заслуги Перикла перед афинянами, о девяти трофеях, которые он воздвиг в память о девяти выдающихся победах во славу отечества, одержанных под его началом. Сократ описал прекрасные храмы и дворцы, возведённые стратегом. Продик заговорил о политической мудрости вождя. Так они беседовали по древнему обычаю, напоминая умирающему о его славных делах, чтобы тому было легче умирать, легче распроститься с жизнью, сознавая, что прожил он её не зря, исполнил долг перед соотечественниками и богами.

Перикл, слушая Продика, пошевелился, приподнял руку и ткнул пальцем в ладанку, которую Аспасия надела ему на шею, открыл глаза и улыбнулся.

— Вот, — сказал он тихо. — Последняя надежда — эта ладанка. А помощи от людей и от богов уже не жду. Египетские жрецы говорили мне, что конец света наступит через две с половиной тысячи лет. Но для меня он наступит сегодня. Конец света придумали умирающие. Со смертью всё кончается...

Софокл, Сократ и Продик, отвергая запрет Гиппократа, подошли к ложу Перикла.

— Спасибо, — сказал он им. — Вы говорили здесь о моих заслугах. Но забыли главную: ни один афинский гражданин из-за меня не надел чёрного плаща...

Это были его последние слова.

Его похоронили на следующий день. Могилу вырыли на кладбище Керамика, рядом с той, где покоились герои Самоса, над которыми он когда-то произнёс погребальную речь.

Фукидид по просьбе Аспасии напомнил собравшимся слова из этой его речи:

— «Отдавая жизнь за родину, они обрели себе непреходящую славу и самую почётную гробницу не только здесь, где они погребены, но и повсюду, где есть повод вечно прославлять их хвалебным словом или славными подвигами. Ведь гробница доблестных — вся земля». Вся Эллада скорбит по тебе, Перикл, — добавил Фукидид от себя, заканчивая свою речь.

Аспасия в нарушение запрета Солона рыдала и рвала на себе волосы...

Через несколько дней после похорон, ни с кем не простившись, Аспасия отправилась на Эвбею к своему сыну Периклу-младшему, в имение Лисикла. И пробыла там почти целый год, до следующего лета. Там она стала женою Лисикла. Многих это удивило: ничего не было в Лисикле такого, чем он мог бы сравниться с Периклом: ни ума, ни благородства.

— Но есть то, чем он превосходит Перикла, — заметил язвительно Сократ, — во-первых, Лисикл жив, а Перикл мёртв, во-вторых, Лисикл молод, а Перикл был стар, в-третьих, в Лисикле есть бычья сила.

Ещё через год Лисикл стал выступать на Пниксе с речами, в которых многие отмечали стиль и убедительную ясность Перикла. Никого это не удивило: ведь учителем Лисикла была Аспасия. Впрочем, никакого заметного влияния Лисикл всё же не добился: ему не хватало Перикловой страстности, отваги, стойкости и ума. Он мог лишь напомнить о стратеге, но заменить его не мог.

Аспасия рассталась с ним. Купила себе большой дом с садом, ограждённым высокой каменной стеной, слуг и поселилась в нём с Периклом-младшим, о котором говорили:

— Скоро мы увидим нового Перикла, им станет его сын. Не зря Перикл назвал сына своим именем.

ЭПИЛОГ

А война всё продолжалась. Через двадцать лет после смерти Перикла народ Афин избрал его сына стратегом. Тогда афиняне вспомнили об Аспасии, стали спрашивать друг друга, кто из них и когда видел Аспасию.

Одни говорили, что видели её совсем недавно, когда она брела одиноко по ночной улице в сторону Керамика, держа факел над головой. На кладбище Керамика — могила Перикла. Стало быть, Аспасия шла на кладбище. Уже совсем старая, согбенная, с чёрным лицом. Другие уверяли собеседников, что видели Аспасию выходящей из дома Феодоты, что она ещё молодая и красивая и ходит в дом Феодоты забавляться с молодыми людьми по старой привычке. Но это были лишь разговоры, досужие вымыслы.

Вскоре афиняне увидели Аспасию наяву, когда государственная триера «Саламиния» доставила с Аргинусских островов, что близ Лесбоса, шестерых стратегов, чтобы судить их за преступление, которое определено одним из древнейших афинских законов: стратеги-флотоводцы после битвы со спартанцами при Аргинусских островах не смогли подобрать из-за разразившейся бури своих раненых и погибших. Древний закон предусматривал кару за это преступление — смертную казнь.

Вообще-то битвой при Аргинусах руководили десять стратегов. «Саламиния» же доставила в Пирей только шестерых — четверо избежали ареста, скрывшись на материке, в Эолиде.

Аспасия молила богов, чтобы одним из сбежавших в Эолиду был её сын. И пришла в Пирей, чтобы узнать, услышали ли боги её молитвы.

Когда триера «Саламиния» причалила к берегу и с неё был спущен трап, первым, кто ступил на него, спускаясь с триеры, был Перикл-младший.

— Проклинаю вас, проклинаю! — закричала Аспасия, обращаясь к небесам и потрясая кулаками. — Либо вас нет, либо вы бездушны. — Она упала на песок и забилась в рыданиях.

Были там и другие женщины-матери и жёны опальных стратегов. Они тоже кричали и плакали и тоже, обезумев от горя, рухнули с воплями на береговой песок. К ним бросились родственники и знакомые, чтобы поднять на ноги и утешить. Только к Аспасии никто не подошёл, пока Перикл-младший, уже окружённый вместе с другими стратегами плотным кольцом скифов, которым предстояло конвоировать арестованных в Афины, не закричал, указывая рукой на Аспасию:

— Это моя мать! Это Аспасия! Помогите ей!

Из толпы встречавших триеру вышел один человек, тучный, коротконогий, с большой лысой головой. Увязая в песке, он доковылял до Аспасии, нагнулся над нею и сказал: