Русь и Орда - Михаил Каратеев

Взаимоотношения татарских кочевых феодалов и их вассалов были основаны на принципе военного подчинения попавших в зависимость племен и родов, разделенных на десятки, сотни, тысячи и тумены. При этом темник получал такое количество кочевых хозяйств, которое могло выставить 10000 воинов, тысячник соответственно 1000 и т. д.

Таким образом, тумен — это не просто количество воинов, а такое владение, которое может эти десять тысяч воинов выставить.

Проф. Г.А.Федоров-Давыдов.

«Общественный строй Золотой Орды».

Прошло около месяца, зеленый покров степи заметно поблек, а местами подернулся серебристой сединой созревшего ковыля. Уже перевалило за середину августа, а ханы всё еще не пришли к какому-либо соглашению. Тщетно Мубарек-ходжа беседовал с ними поодиночке, играя на их слабых струнах, не скупясь на обещания и перечисляя все выгоды безотлагательного выступления против Золотой Орды. Достиг он весьма немногого: кроме Урус-хана, ему удалось склонить на свою сторону хана Кидыря и его сына Темира-ходжу. Но это увеличивало его собственные силы всего на четыре тумена.

Каждый из улусных ханов был в то же время и темником. Но некоторые из них имели по нескольку туменов, которые возглавлялись их сыновьями или людьми, им совершенно преданными. Чимтай и Туй-ходжа-оглан располагали пятью туменами и, сверх того, большим излишком конского поголовья; Шейх-Орда и Кутлук-ходжа имели по два. И эти девять туменов, иными словами девяносто тысяч всадников, ускользали из рук Мубарека, ибо Чимтай упорно продолжал стоять на своем, Шейх-Орда соглашался выступить только в том случае, если пойдут все, а Кутлук-ходжа всегда равнялся по Чимтаю.

Мубарек, негодуя в душе и предвкушая момент, когда можно будет свести со строптивыми ханами счеты, все же пока не хотел обострять с ними отношений. Лучше было на год или на два отложить поход и сохранить их поддержку, чем идти напролом и обратить их в своих врагов. Взвесив все это, он, чтобы не ронять своего достоинства, решил сделать вид, что доводы Чимтая его убедили и он согласен ничего не предпринимать до смерти Узбека, но с тем, чтобы после этого выступить немедленно и всем сразу.

Однако, надеясь на то, что какие-нибудь непредвиденные события могут еще изменить настроение ханских умов, он всячески оттягивал последнее собрание курултая и разъезд своих гостей. Почти ежедневно устраивались теперь празднества, скачки, всевозможные состязания и общие охоты, которые заканчивались пиршеством в стойбище кого-либо из ханов.

* * *

Во время всех этих развлечений Василию не раз случалось встречаться с Фейзулой и даже обмениваться с нею несколькими, обычно шутливыми фразами. С каждой новой встречей эта веселая, быстрая, как газель, девушка нравилась ему все больше, и вскоре он с удивлением и даже с некоторой досадой почувствовал, что она прочно овладевает его помыслами. Он видел, что Фейзуле тоже приятны их встречи, ибо она была настолько безыскусственна, что даже не пыталась этого скрыть: обнаружив его в толпе гостей, взгляд ее всегда зажигался откровенной радостью.

Но однажды на празднестве, устроенном в стойбище у хана Чимтая, отыскав ее взором в группе женщин, Василий был поражен происшедшей в ней переменой. Правда, она, как всегда, улыбнулась ему, но сейчас же глаза ее отразили такую скорбь, что у Василия защемило сердце. Он понял, что с нею случилось что-то неприятное, и смутно почувствовал, что это имеет какое-то отношение и к нему. Василий хотел расспросить ее, но этого сделать не удалось: с ним в этот момент разговаривал Урус-хан, почему-то проникшийся к нему особой симпатией, а когда он наконец отделался от своего собеседника, Фейзулы поблизости уже не было.

На следующий день, воспользовавшись тем, что Туй-ходжа-оглан предлагал ему обмен конями, Василий с утра отправился в стойбище Чимтая, надеясь встретиться с Фейзулой.

Ожидание его не обмануло: закончив сделку и возвращаясь назад по берегу озера, он увидел девушку, сидящую у самой воды. Обхватив руками колени, она задумчиво наблюдала, как ее пятилетняя сестренка, радостно взвизгивая и поднимая каскады брызг, гонялась по отмели за мелкой рыбешкой, стараясь поймать ее небольшой корзинкой.

Василий подошел и поздоровался. Фейзула, как обычно, ответила приветливо, стараясь казаться веселой и беззаботной. Но это ей плохо удавалось: Василий сразу понял, что ее продолжает угнетать какая-то тяжелая дума.

— Что с тобою, маленькая ханум? — участливо спросил он после того, как они обменялись несколькими незначительными фразами. — Еще вчера я заметил, что тебя что-то гнетет. Я друг тебе. Поведай, какое горе тебя постигло, и, может быть, мы вместе придумаем, как его прогнать.

— Это тебе показалось, князь, — делано засмеявшись, ответила Фейзула. — Нет у меня на сердце никакого горя.

— Твои глаза говорят другое, ханум.

— Это как погода, князь: иногда в душе светит солнце, и тогда глаза смеются. Но бывают и облачные дни…

— Облака приносит ветер, — сказал Василий, беря девушку за руку, — и печаль тоже не приходит сама собой. Скажи, что ее принесло тебе?

— Наверное, тоже ветер, — не сразу ответила Фейзула. — Но он уже и унес ее. Гляди, я снова веселая, — добавила она, поднимая глаза на Василия. Глаза улыбались, но за этой улыбкой князь разгадал едва сдерживаемые слезы.