Ратоборцы - Алексей Югов

Замысел князя был прост. Ярославич в своих расчетах исходил как раз из подавляющего обилия конницы у татар, из недостатка ее у нас и, наконец, что сильны мы пехотой.

Место для полков было выбрано примерно в полуверсте от предполагаемой татарами переправы. От самой Клязьмы оно шло на изволок, представляя собою перебитую островками леса отлогую холмовину, изрезанную овражками. И этот постепенный, начиная от Клязьмы, взъем, и овражки, и, наконец, утюги леса, разбросанные по холмовине, – все в расчетах Ярославича должно было способствовать как бы разлому на куски и замедленью потока татарской конницы. Ей – так рассчитал князь – негде было набрать разгону. И не надо было давать ей как следует развернуться: надлежало смять татарскую конницу сразу, как только переправится, не дать ей обозреться и выйти на простор.

А для русской стороны многочисленные острова и утюги леса были добрым прикрытием: татарам неведомо будет, сколь велики, вернее – сколь малы наши силы, да и пехоте легче будет устоять против атак азийской конницы!

Так рассчитал Андрей.

По его приказу иные из лесных островов были с трех сторон окружены окопами, и, кроме того, перед челом леса, на пространстве шириною до двухсот сажен, был рассыпан совсем невидный в густой траве стальной кованый репейник. Этим средством против атак половецкой конницы пользовался еще Мономах. Потом средство это забыли, и вот оно снова пригодилось его правнуку! И Андрей гордился этим.

Сегодня, перед началом сражения, объезжая полки, Андрей Ярославич был светел лицом, и сердце у него играло, словно солнышко в Петров день.

«А что сказал бы на все на это, когда бы глянул, Александр?» – думалось Андрею. Но он тотчас же спохватывался и досадовал, что не может почти ничего творить, государственного или военного, мысленно не оглянувшись на брата.

Александр остался бы доволен, похвалил бы и весь распорядок ратный, и сохранение тайны, ибо, ради убереженья ее, незадолго перед битвой объявлено было окрестным жителям, что князь выезжает со всей охотой своей на обклад зверя, а потому, как всегда, дня за два, за три доступ всем посторонним в намеченные колки и острова был закрыт, и никого это не удивило.

Одним бы разве остался недоволен Александр – и это как раз обстоятельство и точило совесть Андрея, – тем, что без ведома и согласия брата, пользуясь отъездом его в донские степи, он, Андрей, своей властью определил переславльскую вотчину брата для сбора войска, а в самой усадьбе Невского, в Берендееве, приказал быть потаенному свозу всего оружия и воинского доспеха. Расчет был простой: земли Невского были неприкосновенны под прикрытием тарханного ярлыка; туда не засылались баскаки, стало быть, и высмотреть было нельзя все то, что с бешеной быстротою спроворил там Андрей. Тарханная вотчина Александра превращена была в кузницу войны.

Прежде чем решиться на это, Андрей спросился у Дубравки. Дочерь Даниила задумалась.

– Знаешь, – сказала она, вздохнув, – если все будет хорошо… победим, то он первый тебя расцелует! А если… ну, а тогда и нас с тобой в живых не будет, и не услышим, мертвые, что он там говорить станет про нас, Александр твой Ярославич!.. – с просквозившим вдруг недоброжелательством произнесла Дубравка.

– Дубра-а-ва!.. – воскликнул укоризненно Андрей.

Нежные щеки Дубравки покрылись алыми пятнами. Она закрыла руками лицо, и сквозь ее пальцы проступили слезы.

Трехсоттысячной орде Неврюя Андрей Ярославич смог противопоставить всего лишь тридцать пять тысяч готового к сраженью войска, из которых около пяти тысяч было на конях. Никто из князей, с кем заводил он до нашествия осторожный разговор о дружном восстании против Орды, не прислал ему ни одного ратника. Только Ярослав Ярославич, брат, прислал две тысячи пеших да тысячу конных. Однако и такой силы – тридцати пяти тысяч – никогда еще, от самой битвы на Калке, разом не выставляла Русь против Орды. Мало было войска у великого князя Владимирского, но Андрей крепко надеялся на неутолимую ярость своих воинов, ибо не было почти ни единого из них, у кого бы в семье не зарезали кого-либо, не осквернили, не угнали бы в рабство. Да еще надеялся Ярославич на то, что острова леса не дадут развернуть Неврюю его конницу и помешают разведать силы русских.

Серая, в яблоках, лошадь Андрея шла просторным наметом, и золотисто-гнедой иноходец Дубравки едва поспевал за аргамаком князя.

Князь и княгиня совершали последний объезд войска перед битвой. Татары были уже не столь далеко. Поймано было уже несколько татарских конных разведчиков. Андрей сам допросил их в присутствии воеводы сторожевого полка – Онуфрия Няньки.

Полки и дружина готовились к построенью под прикрытием лесов. Полковые знамена находились еще в чехлах, притянутые ко древку. Но знамена сотен – двуязычные, всевозможных цветов, «прапорцы», – те уже струились под легким ветерком.

По всему лесу – по траве, по стволам деревьев – прыгали солнечные зайчики, отсвечивая от шлемов, кольчуг, от рукоятей мечей и сабель, от нагрудных зерцал с золотою насечкою, стальных бармиц – оплечий, от наручей и наколенников, от рогатин, секир и копий.

Щиты на этот раз приказано было даже и не вынимать из возов: отяжелили бы только бойца!

Шло поспешное возложение на себя доспехов, сопровождаемое взаимным подшучиваньем, поддразниваньем, вместе с дружеским помоганьем один другому – этой прощальной на земле услугой товарищу.

Осматривали, в последнее, своих ретивых коней, ласково оглаживали их, что-то шептали в конское ухо, втыкали в налобный ремень узды веточки березы или какой-нибудь полевой цветок. Пешие ратники изукрашали веточками железные шлемы: русичи!..

Застегивали последние пряжки и застежки, завязывали тесемки, напяливали через голову кольчуги и потом долго поводили богатырскими плечами, пытая, просторно ли плечам.

Пятеро главных воевод, а также тысяцкие и сотники были уже в полном доспехе, на конях и в блистающих островерхих стальных ерихонках – шлемах, – которые отличались одна от другой лишь степенью отделки, соответственно воинскому чину.

На князе, поверх доспеха, был алый короткий плащ – приволока.

Дубравка, поспешавшая напряженно вслед мужу, вся отдавшаяся управленью конем, с распылавшимися щеками, была похожа на отрока-оруженосца. Мальчишечко из княжих дворян. «Видать, что еще и не ездок!..» – судили о ней воины, глядя ей вослед и не узнавая княгини. Да и приказано было, тайны ради, не кричать никому при проезде княжеской четы.

– …Возволочите стяги! – приказал зычным голосом князь Андрей, ибо и один, и другой, и третий разведчик из сторожевого полка донесли воеводе Онуфрию, а этот – Андрею, что татары уже близко и начинают переправу через Клязьму.

Первым взвился и трепыхнул княжеский стяг – над большим полком. Дивного искусства перстами было строено это знамя! И та, что расшивала великокняжеский стяг, – она была тут, рядом с супругом, осеняемая сим знаменем.

Основной квадрат знамени был небесно-голубого цвета. И это голубое поле охватывала жаркого – алого цвета кайма. Вышитый Дубравкою со старинной галицкой иконы, которою благословил ее родитель, образ Спаса – Ярое Око сиял в средине голубого поля, окруженный венком из золотых с крыльями херувимских головок. Больше на этом основном – голубом поле не было никаких ни изображений, ни надписей. Однако со свободно веющего края свешивалось другое полотнище – белого, в прожелть, цвета, снизу откошенное – для легкости веянья, и на этом полотнище были вышиты два изображенья: вверху – Георгий Победоносец на коне, вонзающий копье в глотку змия, а внизу – золотой вздыбившийся барс: родовой, прадедовский знак Ярославичей – от Юрья Долгие Руки.