Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Отто пытался взять еще выпить. Он смотрел на фестиваль остекленевшими глазами и решил ради сохранности сидеть неподвижно, пока не наберется сил уйти. Помахал тяжелой рукой проходившему мимо мулату, чьи черные волосы торчали на четыре дюйма назад от конической головы в масляной обтекаемости, и тот ушел вместе с подносом. Вместо него подпорхнула Клеопатра спросить телефонный номер Мод Мунк, — потому что ей доставляют авиапочтой из Швеции совершенно роскошного ребенка, а мы так хотим своего… С усилием прикладной памяти Отто изобрел телефонный номер. — Хочешь потанцевать? спросила Клеопатра. Аделин вернулась за столик одна. — Я танцевала с каким-то парнем, а он вдруг отпустил меня и сказал, Да ты правда девушка, и бросил меня посреди танцпола. Видишь, вон тот крупный красавчик, так выглядит, будто учился в Принстоне.

— Наверняка и учился, пробормотал Отто. Потом развернулся к Клеопатре. — Уберешь ты эту чертовщину из моей перевязи? сказал он, и царица испуганно забрала свой урей. — У тебя такая премиленькая маскировка, сказала Клеопатра, а потом резко и так же возмущенно — Ты не педик?

— Конечно нет, сказал Отто, с неоригинальным возмущением.

— Какая жалость, сказала Клеопатра. — Пора найти мою галеру.

Отто поискал глазами Эсме, не нашел. Поискал Фисли, не нашел. Хотел уже заговорить с Аделин, когда она встала из-за стола к танцполу со словами, — Вижу джентльмена.

Голос сказал, — Никогда не приходилось видеть столько плохого шелка на стольких божественных телах. Другой сказал, — Давай тайно поженимся. И еще один, — Не трогай меня, я в состоянии благодати. Завтра меня примут, подумать только! Завтра…

— Пони-бой, напевал воркующий голос.

— Но мне говорили, здесь будут Виктория и Альберт Холл. Ты читал ее книгу? Смотрел его спектакль? Где они? сказал Большая Анна, с видом, как и каждую минуту вечера, будто сейчас расплачется. — О Хершел! Хершел! Можешь прекратить петь и утешить меня?

— Что такое, детка?

— Это все Агнес. У нее мой ключ.

— Да, детка, сказал Хершел. Он был почти парализован, но еще стоял. — Мне надо домой, на работу, сказал он голосом, который был скорее жидкостью и почти не вышел из горла. — Работа. Работа. Работа.

— Какая работа?

— Надо писать речь. Когда-нибудь читал «Деревья дома»? Макулатура, детка. Бестселлер. Я пишу речи для автора бестселлера «Деревья дома», детка. Нравственное вырождение, пагубное влияние подтачивает самые наши гжжжуу ууу Меня ждет далекий Сиам это так… завел он.

— Я тебя не видел с тех пор, как пришел корабль! На этом Большая Анна развернулся. — Виктория! А где Альберт? Я так рад тебя видеть детка.

— Он танцует с архиепископом. Но дорогуша скажи ты не видела здесь высокую темную девушку? Ее зовут Серафина ди Брешиа, я просто надеялась, ее занесет сюда, я знаю, что она в Нью-Йорке. Мы познакомились в парижском «Монокле»…

— Нет, а ты видела Агнес? Агнес Дей?

— Да ты шутишь, дорогуша. Скажи, ты все-таки дождался своего маленького как-его-там из Италии?

— Маленький Жионо! сказал швед, вновь заламывая руки. — Нет, и я обращался в иммиграцию, но там не помогают. Да ему уже будет пятнадцать, когда я его сюда доставлю, а тогда какой от него толк? Придется его усыновить, это единственный выход. Но перед этим придется вступить в Церковь дорогая моя, только представь. У него должен быть католический родитель. Я возвращаюсь на следующей неделе.

— В Рим?

— О да, не вынесу здесь больше ни секунды.

Отто, увидев приближение Фисли, с трудом поднялся на ноги. — Пошли отсюда, сказал он. — Где Эсме? И Аделин?

— Ну их к черту. Только сперва погоди. Тут одна цветная девчонка, хочу прихватить ее с собой. Попробуй ее найти, а я пока в туалет. Она такая, в фиолетовом платье.

— Мы познакомились в Париже, сказал кто-то, — в «Рейн-Бланш»…

— В «Каррусел»…

— В Копенгагене…

— «Дрэп Дед»…

— «Бык на крыше»…

— Серафина? Которую зовут Джимми? Я знаю, что она при деньгах, но на что она их тратит? — Не глупи. На девочек, конечно.

— Да, дорогуша, сказал партнер Аделин по танцу в ее светлые волосы, лежащие на его грогреновых лацканах. — Нужно следовать совету Эмерсона и относиться к людям так, будто они настоящие, потому что, может, так и есть…

Откуда-то с середины танцпола, оробевшим голосом, — Меня и дитя запекли не шутя, как подливка была горяча…

— Конечно время есть, произнес голос Агнес Дей, — просто бери ключ и торопись. И напомни потом сказать тебе адрес моей матери в Риме…

— И адрес монсеньора Фе, у него своя часовня прямо впритык к Ватикану, где он проводит попросту божественные свадебные церемонии… И вот так они танцевали, словно проникнутые сознанием индейцев тараумара, у кого единственным грехом может быть не натанцеваться.

— Давай, пошли отсюда, сказал Фисли, не останавливаясь около стола. — Хоспади я ее нашел, девчонку в фиолетовом платье. Стояла у соседнего биде…

— Ненавижу женщин, произнес голос. Помолчал. Потом, — И мужчин ненавижу.

И вот так, как Господь пророчил через грека Климента: Я пришел разрушить труды женщины. Женщина — значит желание, а дела ее — рождение и гибель{178}.

Оно распалось и расползлось, парами, и тройками, и фигурами пошатывающегося одиночества, в деревья, в двери, все они ушли в темноту, повторяясь и готовясь встретиться друг с другом, собраться заново, репетировать свои взаимозаменяемые катастрофы; и округа напоминала царство, пораженное папской анафемой, когда Филиппа Августа, хитроумного безжалостного монарха Франции, отлучили за свадьбу на Агнес при живой жене Ингеборге, и по интердикту в его королевстве не было ни крещения, ни свадеб, ни похорон, и трупы гнили на большой дороге.

— Разве не здорово, сказала Агнес Дей, присев на мусорную урну. Хершел, почесывая рядом замызганную грудь в вечерней рубашке, согласился, издав такой звук, будто тонет. Извинился и, проблевавшись в пустом подъезде, вернулся припеваючи. Никаких сомнений: сегодня он справится. — Твой стриптиз потрясал, Руди, сказал он. — Где Тертуллиан? Мне нельзя терять его, сказал Руди и взял Хершепа под локоть белой безволосой рукой, запахнул вечерний плащ плотнее и почти с мужским раздражением закинул длинные светлые волосы на мех. — Вызови такси, детка, ради Бога. Мне так мерзко. Такое ощущение, что сейчас будет выкидыш.

Тут же вернулась Агнес Дей, между двух припаркованных машин. Она говорила. Но говорить было не с кем. Рядом не было совершенно никого. От угла улицы приближался раскат грома, грузовик санитарного управления, тормозивший каждые десять-двенадцать ярдов раскрыть позади огромную пасть и пережевать со скрежетом беззаботного масштаба оставленные умилостивить его огромные порции, сокрушая стекло и раскалывая древесину бескровными деснами. Агнес, прислонившись в одиночестве, вдруг перепугалась меньше чем в десяти укусах.