«Священные войны» Византии - Алексей Величко

Но умерший 9 августа 640 г. папа Северин отказался подписывать документ, а ставший понтификом после него Иоанн IV (640—642), избранный в Риме вопреки мнению Константинополя, высказался за необходимость немедленного соборного осуждения «Эктесиса»^[730]. Созванный им Собор латинских епископов, а также Соборы в Африке, Нумидии, Мавритании, инициированные Апостольской кафедрой, предали анафеме монофелитов^[731].

Но если абстрагироваться от богословских нюансов и попытаться оценить отношения между Константинополем и Римом в целом, то становится очевидным, что принятие «Эктесиса» на Западе было делом, заранее обреченным на неудачу. Запрет узурпатора Фоки использовать Константинопольским архиереем титулатуры «Вселенский патриарх» и воторженность Рима, горячо приветствовавшего его воцарение, не забылось, конечно, на Востоке. Лишив Фоку царства, Ираклий Великий тут же восстановил Константинопольского патриарха в «старых» правах, всячески подчеркивая его статус и роль первого на Востоке архиерея. Тем более что все трудные годы войны с Персией, когда царь лишь урывками позволял себе бывать в столице, патриарх Сергий фактически управлял и Церковью, и Римским государством. Конечно, это еще более возвысило столичного патриарха и способствовало увеличению его авторитета среди собратьев по служению.

Напротив, Рим, всегда ревниво относившийся к растущему влиянию Константинополя, старался пресекать попытки расширения сферы влияния его архипастыря. Тем более если это каким-то образом, хотя бы косвенно, затрагивало статус самого Апостольского престола. «Эктесис», вольно или невольно бросавший тень на определения Вселенских Соборов и те вероисповедальные формулы, которые отстаивались Западом, стал удачной мишенью для очередного выпада. Доказать, что Константинополь в очередной раз замыслил ересь и смущает Церковь, было очень выгодно для пап, и они воспользовались этим шансом, чтобы наглядно всем показать свое превосходство. С учетом того, что монофелитство действительно являлось ересью, эта задача не казалась особенно трудной. Как нередко бывает, «политическое» смешалось с «церковным», что привело к большим проблемам.

Осложнение отношений с Римом обязано было еще одному неприятному инциденту, случившемуся вскоре после смерти папы Гонория. Пребывавший в Италии хартулларий Маврикий решил прервать довольно странную традицию, согласно которой выплата солдатам Равеннского экзархата денежного содержания (руги) совершалась из папской казны (об этом писалось ранее). Он вступил в тайное соглашение с некоторыми знатными горожанами, подговорил своих солдат напасть на Латеранский дворец и забрать хранящиеся в нем ценности. Он объяснял это тем, что будто бы папа присвоил себе те деньги, которые император присылает воинам в качестве жалованья, – очевидная ложь. Но легионеры не собирались проводить дознание, где их деньги, а потому окружили Латеран и после некоторой осады взяли его.

Часть средств Маврикий отдал войскам (как и обещал), другую присвоил себе, а остальное отослал в Константинополь в государственную казну. Он прекрасно понимал, что старый император, страдающий от болезни и обремененный многими заботами, не станет строго наказывать его; так и случилось. Но, разумеется, ни Римская кафедра, ни горожане Вечного города не забыли этого унижения и грабежа^[732].

На самом деле вина Ираклия Великого в этой истории ничтожно мала. Будучи скромным по натуре, царь никогда не претендовал на то, чтобы его признавали богословом. Во всей истории с моноэнергизмом его, как государя, в первую очередь интересовал практический вопрос внутренней политики – обеспечение единства Кафолической Церкви и умиротворение провинций, недавно отвоеванных у персов. Прийдя к выводу, что это учение способно породить лишь новый раскол, он совершенно охладел к нему. А когда возникла необходимость объясниться на этот счет с Римским епископом Иоанном, император напрямую ответил: «Эктесис» – не мой: я не диктовал его, не приказывал составлять. Но патриарх Сергий составил его еще за 5 лет до моего возвращения с Востока, и в Константинополе уже просил обнародовать его от моего имени и с моей подписью – я уступил его просьбам. Но, видя, что от него возникли споры, объявляю всему миру, что я не автор «Эктесиса»^[733].

Как представляется, это признание Ираклия Великого позволяет со всей очевидностью отвергнуть нередко приписываемую ему «честь» слыть автором монофелитства и родоначальником новой ереси, начавшей терзать тело Церкви.