Тума - Захар Прилепин

Степана толкнули в спину. Кланяясь, подошёл под благословение.

Никон был не благорасположен и не строг. Прямой, на голову выше Степана, смотрел без чувства.

– А ну как стрелец срубил бы тебя? – спросил негромко.

– Без вины б, владыко, погиб я.

Никон покачал головой: люди, люди…

– Несноровистый воин попался тебе?

Степан вздохнул, ища честные слова.

– Не первый год, видно, без ратного дела иные из них, владыко, – пояснил. – Воитель – что монах. Монах, ежели не молится – уже и не монах, а нахлебник при монастыре. Воитель, когда носит бердыш, забыв его пользовать, – никому не страшен.

Никон, сощурившись, оглядывал Степана.

– Сказываешь, родовой казак, не беглый?

– Родовой, владыко.

– И на поиски ходил к поганым?

– Ходил многократно, владыко, – ответил, склонив голову, и чувствуя вопросительный взгляд Никона, добавил: – …и под Азов, и в крымские земли, и в Османские земли, и в поле ищем поганых неустанно.

– А запорожцы-сечевики дружны ли с вами?

– На всякие поиски, во славу веры християнской, дабы постоять за Дом Пресвятой Богородицы, – ходим вместе с братами-сечевиками и морем, и полем.

Никон, словно в нетерпении, несколько раз переставил посох.

– А на брань их с посполитной унией и шляхетством – пойдёте ли?

– Ходят и сейчас на ляцкие украйны охотники с Дона, владыко. Всякий казак ведает: братьев-малороссов следует из шляхетства высвобождать, и с унией – не мириться. А и с погаными не давать сечевикам злых союзов держать. Однако ж Войско Донское верно государю московскому, и ждёт слова высочайшего: повелит его величество Алексей Михайлович – и всё войско уйдёт к сечевикам, к малороссам, и станет с ними заедино…

Никон покивал задумчиво:

– …казаки досужи, верны Христу, верны царствию, но священник ваш Куприян вне патриаршеского пригляда пребывает.

Степан поразился, что митрополит знает имя черкасского попа, и удивления нарочито не скрыл, и то удивление Никон заметил, а нарочитость – нет.

– Поп пьяный и развратный у вас? – спросил Никон всё так же без чувства, но всё равно было приметно, что он всерьёз любопытствует.

– Добрый пастырь, владыко, – ответил Степан, кланяясь. – Казаки б иного не потерпели.

– Хватит кланяться, стой прямо, – велел Никон. – И о чём проповедует поп ваш?

– …глаголет: казаки во Христе живут, оттого что как птицы небесные – не сеют, не жнут, не сбирают в житницы… – чуть помешкав, ответил Степан.

Никон, едва дослушав, сказал своё:

– Казаки донские, доносят, посты не блюдут, и целыми городками на исповеди не ходят…

– В черкасском во городке, – ответил Степан, – казаки боголюбивы, и возводят храм, владыко…

– Ведаю, – опять перебил Никон. – Два года как святейший Иосиф благословил вас на возведение храма Воскресения Христова… Что ж не возвели до се?

– Теперь, должно быть, и возвели, владыко.

– И табаку пристрастны при том! Табак сыплешь себе в ноздри?

– Нет, владыко.

– Табак – чёртов ладан, – брезгливо бросил Никон. – После табака Евангелие целовать – пасть сгорит.

– И Куприян нас так учит, владыко, – чуть выждав, продолжил Степан смиренно. – А на службы, владыко, ходят все черкасские казаки, – и, видя, что Никон его слушает, добавил про то, о чём с послушником Антонием говорили уже не раз: – А проповедует батюшка Куприян единогласно, и все казаки слушают его проповедь прилежно.

– Единогласно? – переспросил, чуть повысив голос, Никон.

– Так он один, владыко, – опустив глаза, пояснил Степан. – Потому и единогласно.

– А на Руси проповеди слыхал ли ты?

– Заходил я по пути на обет во храмы и воронежские, и московские, и прочие, владыко.

– И что там услыхал-увидел?

– Прости, владыко. Могу, не ведая, глупое слово выронить.

– Вырони, чайки склюют.

– Во храмах тех, владыко, как на брани в копейном ломлении… будто крик стоит, и всякий другого перекрикивает. Красота убранства церквей христовых – глаз ластит. А уши – глохнут. И тесно, и смрадно, и людишки лаются меж собой, а то и раздерутся посохами, одурев от тесноты и шумоты.

Никон поморгал будто пожжёнными ресницами, и перевёл медвежий взгляд на соловецкого игумена и смиренно стоявших вкруг монахов, – но те не слышали разговора, посему отвечали на взгляд митрополита вопросительно, вкрадчиво.

Битый Степаном стрелец, оставшись за воротами монастыря, выглядывал оттуда.

– …и всё одно поп ваш Куприян патриарха не поминает на службах, и потому – беззаконен, – сказал Никон словно и не Степану, а самому себе.

– Был бы во всеуслышанье подвластен, – ответил Степан, – азовские, и крымские, и османские люди уверились бы, что казаки не своей волей, а с ведома государя шкоды творят им… И был бы оттого мир порушен меж государем московским и Руси всея, и погаными.

– Сменить бы тот мир – на погибель им, – сказал Никон. – Как о том мыслят казаки?

– Казаки мыслят так, – ответил Степан. – Надобно имать Азов, воевать крымску землю, и на Цареград идти.

Никон поиграл скулами; глаза его вспыхивали суровым любопытством.

– …знаю, что являлся на Дон тревожить крымцев князь Пожарский Семён Романович, воитель славный. Ты был ли с его войском?

– Мы ходили и своим войском, и с ним, владыко. Князь – славный воин.

– В Крымскую землю не пробился он, – продолжил Никон. – Азов ему не велено было имать, но орду согнал он – и нашествие татар ни в тот год, ни в следующий не случилось. Охолонили вы их.

Он вперился в Степана, ища подтверждения.

– Большую орду побили, владыко, – сказал Степан, – и другие досады им чинили, как и чиним во всякий год.

– Самая большая досада им – сбить их навек, и слово Христово установить повсеместно. Свет нашей веры с Цареграда. К Цареграду путь – через Азов и Таврию.

Степан согласно поклонился.

– Казаки нужны государю православному, – заключил Никон, и тронул маленькой красной рукою рябиновую ветвь. – Казаками Русь будет шириться, – чуть пригнув ту ветвь к земле и подержав, Никон отпустил её. – И ещё: как сибирскую сторону прошли казаки, так, даст бог, пора придёт, в обратную за солнцем идти нам ко всем славянским братьям во спасение им.

Степан слушал, едва дыша.

Никон скосился на казака – разумеет ли он речь его, и Степан решил вставить слово:

– В сечевики запорожские, и в донские казаки приходят и сербские люди, и болгаре, и всякие иные, и ляхи также, кои возжелали в православную веру перейти.

Никон поднял взор, глядя поверх монастырской крепости на медленные соловецкие облака и едва пробивающее их солнце.

– Благочестивый царь под солнцем один – то русский царь, – сказал, перехватив посох. – И малоросы, и сербы, и болгаре, и все славянские Христовы народы православные придут греться сим светилом… Кто