Лондон - Эдвард Резерфорд

Поэтому Барникелю естественно было жениться на богатой юной наследнице из Ворстеда, чей род, как и его собственный, восходил к мореплавателям-викингам. Благодаря этому его состояние удвоилось. Когда он забрал жену в Лондон, за ней последовала вся семья.

Среди многочисленных переселенцев, стекавшихся тогда в столицу, купцы из Восточной Англии представляли значительную часть. Барникель недавно заметил: «Люди уже и говорят-то иначе. Совсем как женина родня!» Но он не распознал в этом небольшом изменении местного лондонского выговора сигнала о более глубоком историческом сдвиге. Потому по случайности или велением судьбы в конце XIII века скандинавы возвращались в Лондон – не как морские пираты, но как их солидные потомки, представители нового среднего класса.

Вальдус был богатым купцом. Торговал, разумеется, по-прежнему рыбой, но его суда доставляли в придачу меха и древесину с Балтики, а также зерно и даже вино. Еще вчера – олдермен. А сегодня? Он совершенно не был готов к тому, чтобы с утра его призвал к себе сам король Эдуард.

Совсем недавно он стоял перед рослым седобородым монархом, и глаза короля неотрывно смотрели в его собственные.

– Ты нужен мне, – изрек монарх. – Для моего парламента.

И рыботорговец зарделся, едва поверив в такую честь. Барникель – в парламенте!

Когда король английский Эдуард I решил дважды в год созывать, как он именовал их, парламенты – обычно в Вестминстере, – то проявил свойственные ему коварство и прозорливость. Помня об унижении отца и деда, упрямство которых загнало их под пяту баронских советов, он действовал намного умнее. Никто и никогда не посмел бы сказать, будто Эдуард правил без сторонних советов. Для всякого важного решения он созывал не только совет баронов, но и другие заинтересованные стороны. Если дело касалось Церкви, то приглашал представителей духовенства; если торговли – бюргеров из городов; если общей воинской повинности – местных рыцарей. А иногда – всех перечисленных скопом. Такие парламенты наблюдали и за отправлением королевского правосудия, где присутствовавший в совете король являлся также судом последней инстанции. Да, монарх нередко издавал законы самостоятельно, совещаясь лишь со своими тайными советниками. Но он никогда не заходил слишком далеко и всегда заручался содействием парламентов.

В точности так же, как он сокрушил власть лондонского мэра и его олигархов при помощи мелкого купечества, монарх мог применить парламенты для обуздания своих феодальных вассалов, что делал снова и снова посредством законодательных актов. В меньшей степени мог даже Церковь ограничить. И вот при короле английском Эдуарде I великий институт парламента впервые начал приобретать очертания: не для того, чтобы, Боже упаси, вверить власть народу, но с целью упрочить политическое влияние короля, простиравшееся все дальше и глубже.

Случилось так, что накануне заболел один лондонский парламентарий.

– Вот я и призвал тебя, – улыбнулся король Эдуард Вальдусу.

Конечно, неспроста. Барникель не дурак. Если в этом парламенте монарху понадобились купцы, то это означало, что он хочет обложить города налогами. И возжелал многого, раз был готов польстить новоиспеченному олдермену. Что ж, быть по сему.

И он обратился к Барникелю по имени.

Неудивительно, что Вальдус захотел отпраздновать знаменательный день. Этим он и собрался заняться далее. Ибо непосредственно перед уходом к королю получил сообщение из Бэнксайда. Насчет девственницы. Туда он с превеликим рвением и устремился.

Вальдус Барникель посещал «Собачью голову» раз в неделю вот уже почти пять лет. И с тем же постоянством спал с одной из сестер Доггет.

Имечко забавляло его, ибо такое же носил городской ювелир, не имевший к ним никакого отношения, – человек уважаемый и без чувства юмора. Барникель время от времени дразнил его: видел, дескать, твоих сестричек за рекой.

В Бэнксайд он собирался нынче в любом случае. Король Эдуард с обычной проницательностью осознал великую истину, которую в будущем подтвердят все законодательные собрания: политики неразрывно связаны с проститутками. «Если я наводню город рыцарями и парламентариями, – заметил он, – они обязательно отправятся к шлюхам и попадут в беду». Поэтому на время заседания парламента в Вестминстере бэнксайдские бордели закрыли, по крайней мере официально.

Что же касалось известий о девственнице в «Собачьей голове», они и впрямь поражали. «Мне и достанется», – бормотал он, приходя все в большее возбуждение. Впрочем, девчонку Доггет он тоже порадует подарком, чтобы не загрустила.

Он задержался лишь один раз и ненадолго. Широкая грязная дорога от Вестминстера тянулась параллельно реке и меньше чем в миле от аббатства сворачивала направо. Здесь Темза совершала у Олдвича последний поворот и величественно устремлялась за Лондон. В этом месте высился каменный монумент с искусной резьбой, увенчанный крестом, перед которым Барникель остановился сотворить короткую молитву.

Крест стоял всего лет пять; его воздвигли после кончины на севере жены короля Эдуарда, которой тот, что было крайне необычно для монарха, оставался и верным, и преданным. Огромный кортеж сопроводил ее тело в Вестминстер, двенадцать раз остановившись на ночлег; в последний, перед официальным вступлением в аббатство, – на этом самом месте, на повороте дороги. Привязанность Эдуарда была столь сильна, что он повелел воздвигнуть каменный крест на каждой стоянке. Имелся еще один – близ Вуд-стрит в Уэст-Чипе. А поскольку данное место существовало под искаженным старым английским названием Чаринг, означавшим поворот, сей трогательный маленький памятник был известен как Чаринг-Кросс.

Барникель почитал королеву, но у креста задержался потому, что в день воздвижения оного его собственная дорогая жена, принесшая ему семерых детей, скончалась в родах на восьмом. Он так и не нашел ей замену и предпочел раз в неделю наведываться в Бэнксайд. Поэтому он, как обычно, помолился за нее и после уж поехал на свидание. Совесть его не мучила. Жена была жизнелюбкой и поняла бы. Он пустил лошадь легким галопом.

Изобел и Марджери уже подходили к «Собачьей голове», но все еще не могли решить, как поступить. Они побывали у врача на Мейден-лейн, которому за взятку велели держать язык за зубами, и тот не замедлил подтвердить их опасения.

– Это проказа, – сообщил он.

Так называли все заразные язвы. Промыв болячку белым вином, врач выдал Марджери мазь и клятвенно пообещал исцеление.

– Главный ингредиент – козлиная моча, – заметил он воодушевленно. – Помогает всегда.

Та с сомнением поблагодарила.

– Наверно, мне лучше ненадолго убраться, – сказала Марджери. Прежде она никогда не разлучалась с сестрой. – Могу заплатить за комнату, а завтра мы всяко закрыты из-за парламента.

В действительности хозяин борделя нуждался в сестрах для некоторых тайных услуг.

– Я буду молиться, – откликнулась Изобел.

Она отличалась набожностью. Церковь относилась к проституткам неоднозначно. Так, они допускались к причастию, но хоронили их в неосвященной земле. Хотя Изобел не понимала, означает ли это, что покойники больше подвержены моральному осквернению, чем живые. Пусть так – она верила, что Бог простит ее прегрешения в этом жестоком мире и спасет. Но знала, что болезнь Марджери не должна обнаружиться.