Путь к свободе - Иван Митрофанович Овчаренко

— Прощай, товарищ!.. Прощай, братишка!..

Дидовченко подбежал к санитарам.

— Кто это? — спросил он торопливо.

— Это Алешин, — мрачно отозвался санитар.

Дидовченко стиснул зубы и зажмурил глаза, из-под его распухших век выступили слезы.

— Семь пуль в груди, — печально проговорил он подошедшей Ирине. — Это был веселый богатырь.

— Николай Семенович, где же доктор Хлебников? — спросила Ирина, всматриваясь в глубь туннеля, по которому понесли матроса. — Николай Семенович, надо сейчас же взять раненого на стол, — показала она кивком на рабочего, от которого только что отошла.

— Да, не задерживаться! — сказал Дидовченко, как бы очнувшись. — В операционную… Нас там ждут.

Они прошли в тот узенький прорез туннеля, из которого санитары вынесли мертвого матроса, и очутились в просторном круглом тупике, освещенном лампами. Здесь тоже было много раненых. Они сидели, лежали на носилках и стояли под стенками, терпеливо ожидая операций и перевязок. В самой середине тупика вокруг стола молча работало человек семь в белых халатах. Они хлопотали около ругающегося сквозь наложенную на лицо и смоченную хлороформом салфетку партизана.

— Ах, господи! Ирина Васильевна! — вдруг раздался громкий голос возле операционного стола, и тут же от него отделилась фигура в белом халате, кое-где измазанном кровью.

Навстречу шел высокий, красивый, с роскошной седоватой бородой доктор Хлебников.

— И вы здесь?.. Жму вашу руку! Вы видите, что делается!.. Но какие люди! Какие люди!.. Вы не бойтесь…

— Не беспокойтесь, — возразила Ирина. — Наш врачебный долг…

Красивое лицо Хлебникова неожиданно просияло. Ему было приятно и радостно оттого, что эта нежная, молчаливая женщина проявила решительность.

— Да, Ирина Васильевна, — взволнованно и торопливо заговорил Хлебников, — помочь больным — это наш непременный долг. Признаюсь, я оправдываю этих людей, что они так поступили с нами! А иначе что же? Гибель этих людей!.. И каких людей!.. Может быть, с нами, интеллигентами, надо было еще в начале революции не церемониться, а вот так, за шею, и без всякого Якова тянуть нас к народу, к революции. Народ льет кровь, спасает родину и свободу. А мы?.. Ну-с, что же мы стоим? За дело, за работу! — Он решительным шагом направился к столу.

Переглянувшись, за ним последовали Дидовченко и Ирина.

3

Всю ночь непрерывно, среди стонов и отчаянных, полубредовых выкриков, Ирина работала в сыром подземелье. Она вынимала засевшие в теле осколки и пули, накладывала гипс, прочищала и смазывала раны. Из операционной бегала в госпиталь, проверяла состояние больных после операции, обучала санитаров-партизан обращению с ранеными.

В этом хаосе подземелья, бесчисленного множества пересеченных галерей, пещер, ям, скрытых в вечной тьме, женщина-врач в белом халате, казалось, своим присутствием как-то смягчала суровость окружающего.

Рано утром, когда только взошло солнце, раненых начали выносить на свет.

Ирина, Хлебников, Дидовченко и несколько фельдшеров отправились наверх отогреваться от пронизывающего, сырого холода.

Ирина поднялась на бугорок, покрытый густой зеленью и уже обогретый солнцем, раскинула пальто и устало опустилась на него. Она достала из саквояжа гребенку, повернулась остывшей спиной к солнцу и стала расчесывать свои светлые волосы. В стороне, среди холмов и камней, на косогорах, виднелись толпы людей. Оттуда раздавались говор, смех, пение, звон гитары…

На маленькой площадке древнего карьера, похожего на ложбину, покрытую зеленью, возле колодца, куда отправился доктор Хлебников, шумела толпа женщин с ведрами. Пестрели платки, и яркие кофты всех цветов радуги горели под ласковым весенним солнцем.

Ирина увидела, как Хлебников, уже без халата, с полотенцем в руках, отделился от собравшихся у колодца женщин, направился к заходу, но тут же был встречен начальником госпиталя Дидовченко и еще каким-то военным с костылем в руках, в накинутой на плечи серой шинели. Военный пожимал руку Хлебникову, долго не выпускал ее, что-то горячо говорил. Ирина увидела, как все лица обернулись в ее сторону.

Движения военного показались Ирине как будто знакомыми. Она отвернулась, продолжая приводить себя в порядок.

Солнце уже высоко поднялось над холмистой землей. Все вокруг сияло в утреннем золоте. Зеленая трава пестрела полевыми цветами, слышалось стрекотанье кузнечиков, из деревни доносился веселый, настойчивый щебет птиц. Где-то недалеко взлетали звонкие, озорные голоса детей.

Послышались чьи-то шаги. Ирина быстро приподнялась и увидела перед собой того военного, который пожимал Хлебникову руку.

— А! — воскликнула она и встала. — Это вы… Сергей Михайлович?

— Да, это я, Ирина Васильевна!

Это был комиссар партизанского отряда Ковров.

— Здравствуйте, Ирина Васильевна, — произнес он. — Вот уж не ожидал здесь встретиться с вами! — Его чисто выбритое, усталое лицо просияло.

— Да, вот где бог свел нас, — растерянно проговорила Ирина.

Она не верила сама себе, что это был тот человек, который спас ей жизнь и о котором она часто и много думала.

— Так вы здесь! — приветливо улыбнулась она, подавая ему руку. Взглянув на костыль, спросила: — Вы ранены?

— Да это давно… пустяк…

— Вам трудно стоять? Давайте присядем, вот на мое пальто;

— Спасибо, Ирина Васильевна, но вам самим надо отдохнуть, погреться на солнце. Всю ночь пробыть под землей — это не шутка.

Ирина взяла пальто, положила на маленький выступ камня и села удобно, как на лавочке. Ковров бросил возле нее свою шинель, и, осторожно вытягивая ногу, сел рядом.

— Я поражаюсь: как может выносить эту обстановку человек? — сказала Ирина, посмотрев в открытые и добрые глаза Коврова.

— Приходится терпеть. Ничего не поделаешь, — сказал он, улыбаясь. — Скоро мы вылезем из этой бездны. И я думаю, что тогда уж человеку не придется больше спускаться в нее! Я уверен, что это его последние страдания.

— Дал бы бог.

— Не бог, а народ. Красная Армия наступает. Скоро и мы выйдем на свободу.

Ирина подняла на него глаза.

— Да, скоро! Всюду народ пришел в движение. Посмотрите, что происходит у немцев, у французов! Французские моряки отказались стрелять по советским войскам, подходившим к Одессе! Они требуют возвращения на родину.

— Я слышала, — сказала Ирина. — Город полон этих слухов.

— Шутка ли — на крейсерах «Франс» и «Мирабо» подняты красные флаги! Это горит наше, русское октябрьское знамя!.. Я, кажется, опять начал вас агитировать? Извините, — Ковров застенчиво усмехнулся.

— Говорите… Я часто вспоминала вас… Знаете, Сергей Михайлович, я на вас обижена.

Ковров выпрямился и вопросительно посмотрел на нее.

— Да, обижена! — повторила с некоторой неловкостью Ирина, и щеки ее мгновенно порозовели. — Вы так нехорошо от нас тогда ушли, помните, из лечебницы. Вы обидели меня этим… странным бегством.

— Так, Ирина Васильевна, потребовала обстановка, — сказал он ласково. — Мне надо было уйти. А вы небось дурно подумали обо мне: вот,