Пилигрим - Тимоти Финдли

В тумбочке у Юнга лежал заряженный револьвер на случай ночных грабителей. Он так редко вспоминал о нем, что мысль о револьвере удивила его.

Сталь, холодящая ладони…

На этой лужайке, с ногами, мокрыми от росы…

Юнг пошел к дому.

Ухнула сова.

Юнг глянул вверх.

Казалось, на него смотрит сам Старик — вернее, Пилигрим, — серый в лунном свете.

И говорит: «Не надо!»

«Подожди, — подумал Юнг. — Умереть ты всегда успеешь».

Он спустился к берегу, сел на скамейку и закурил сигару, зажав в левой руке маленький камушек.

«Посмотрим, что будет, — сказал он себе. — Давай подождем и посмотрим, что будет».

Это было в среду, тридцать первого июля 1914года.

А первого августа вся Европа проснулась под грохот орудий.

Война, ворвавшаяся в повседневную жизнь в виде заголовков, прокламаций, истеричного воя сирен и потока беженцев, ощущалась повсеместно. Швейцария, хотя и нейтральная, не избежала общей участи. Ужас туманом окутал каждую человеческую жизнь. Никто не мог остаться в стороне.

Число пациентов в Бюргхольцли резко возросло. Случаев шизофрении стало в три раза больше, потом в четыре, а потом врачи сбились со счета. Казалось, умалишенные были повсюду.

Перед Юнгом сидели люди в состоянии кататонии, во взгляде которых не осталось ничего человеческого, и беззвучно молили о помощи.

А он ничем не мог им помочь.

Он больше не верил в свои теории — или в их применение. Кроме того, у него появился страх перед чистым листом. За исключением необходимых больничных записей, он больше ничего не писал. Даже дневник свой забросил.

И вдобавок ко всему в 1914 году Эмма родила.

Новая жизнь была результатом все более продолжительных визитов Тони Вольф и возрастающего страха Эммы, что она теряет мужа, причем не только из-за любовницы, но и из-за его «безумия».

Что ж…

У нее родилась девочка. Эмма дала ей имя Эмма. «Моя». Юнг называл ее «помехой». Она стояла у него на пути.

Юнг сам был полем боя. В его душе гремели залпы из всех орудий. Окружающие, за исключением Тони Вольф и жены (во всяком случае, он на это надеялся), стали врагами. Его можно было расчертить, как карту Европы. Каждый день он просыпался и месил в Бельгии грязь, еле волоча под дождем ноги, и каждую ночь погружался, по собственному выражению, в «германскую тьму» — Gotterdammerung — шума и ярости.

Так продолжалось всю весну 1915 года.

А потом, как-то ночью …

Впервые с тех пор, как разразилась война, Юнг взял ручку и начал писать.

«Разве это не прекрасные слова? — написал он в своем дневнике. — «А потом, как-то ночью …».

А потом, как-то ночью мне приснился сон. Я увидел своего старого друга Пилигрима, моего Старика, стоящего на руинах стены. И он сказал мне: «Полезай сюда!» Увидев руины, я, естественно, побоялся карабкаться на них во тьме, хотя он стоял там, освещенный то ли солнечным, то ли лунным светом. Я только потом понял, что раз кругом была ночная мгла, значит, его освещала луна, а не солнце.

— С этого все начинается, — сказал он. — Пожалуйста, иди сюда и посмотри, что я хочу тебе дать.

Я стоял, не шевелясь. В конце концов, я же знал, что он умер. Неужели он хочет сказать, что все начинается со смерти? Я не мог и не хотел в это верить.

— Вот он! — сказал Старик. — Держи. Я дарю его тебе.

Я боялся смотреть. Но все-таки поднял глаза и увидел, что он держит в руке камень — красный, с квадратными гранями.

Подул ветер.

На Старике была длинная светлая хламида. Казалось, передо мной стоит сам пророк Иов. Или Илия, или Исайя… Кто знает?

— Все было и будет всегда, — сказал он. — Нет ничего нового под солнцем.

По-прежнему охваченный страхом, я не промолвил ни слова.

— Конец света, — продолжал он, — наступает каждый день. И каждое утро мир рождается заново. Но не для тебя — пока ты не примешь этот дар.

Я подошел к нему, вдыхая морозный воздух. Казалось, все вокруг было сковано льдом.

— Пожалуйста!

Я был поражен. Он просил у меня прощения за свою вечную непреклонность — и вечное нежелание жить.

Я протянул ладонь. Он положил в нее камень — квадратный, красный, горячий и живой.

— Пока только один, — сказал Старик. — Тебе понадобятся еще.

Камень жег мне ладонь, оставаясь притом невесомым.

Это был просто камень.

И я подумал: «После стольких начал… Возможно ли еще одно?»

А потом я проснулся — и наступило сегодня.

Сегодня. Сегодня — это все, что у нас есть. Сегодня, и снова сегодня, и больше ничего».