Ольга Калашникова - Михаил Филин

(Кстати, согласно местночтимой легенде, впоследствии могилу младенца безуспешно разыскивал граф В. А. Соллогуб, автор «Тарантаса»^[94].)

Когда и какими путями сведения о несчастье дошли до отца ребёнка, не установлено. После ссоры с Сергеем Львовичем Александр Пушкин выказывал полнейшее равнодушие к болдинским делам. Даже если разговор поэта с издателем журнала «Новая детская библиотека» Б. М. Фёдоровым (случившийся в Летнем саду 6 мая 1828 года) имеет отношение к нашему сюжету, он ничего не конкретизирует^[95]. Сношения с Петербургом Михайла Калашников вёл в те годы через «земских»^[96], а сам на Неву, кажется, не ездил. Есть, правда, догадка, что в начале 1828 года камердинером Пушкина в Северной столице был девятнадцатилетний Иван Калашников, брат Ольги, но убедительных тому доказательств пока не представлено^[97]. (Да и сам факт пребывания Ивана тогда в Петербурге ещё ни о чём не свидетельствует.) Поэтому допускаем, что Пушкин узнал печальную правду об avorton’е^[98] только спустя несколько лет…

«Она вышла из города и вдруг увидела себя на берегу глубокого пруда, под тению древних дубов, которые за несколько недель перед тем были безмолвными свидетелями её восторгов. Сие воспоминание потрясло её душу; страшнейшее сердечное мучение изобразилось на лице её»^[99]…

Ранняя смерть Павла, вероятно, воспринималась Ольгой и прочими Калашниковыми как ниспосланное свыше наказание за любострастие. Но Бог карающий был единовременно и Богом милующим: блудной дочери управляющего удалось избежать погибельного срама или даже дна болдинского пруда. Лишь домочадцы ведали о псковских грехах бедной Ольги — ведали да помалкивали.

Коли порченая барином девица сберегла своё доброе имя — значит, могла уповать на то, что в грядущем ей, крепостной, всё-таки улыбнётся фортуна и воздастся сторицею за мытарства; что её тяжкие утраты рано или поздно обратятся в некий доходный капитал.

Первые годы пребывания в Болдине нашей повзрослевшей и набравшейся уму-разуму героини совершенно не документированы. В неприветливой степной стране, без подруг и песен, рядом с сыновьей могилкой, неприкаянная «поломойка» — ни девка, ни баба, ни вдова — разве что прозябала. Все дни Ольги были серые, типично крестьянские, на один покрой. Похоронив кровинку, она как будто дала обет молчания и тоже схоронилась — за плотно закрытыми дверями дома, за широкой спиной отца.

А разменявший шестой десяток родитель трудился, казалось, не покладая рук. Он вникал во всевозможные тонкости работ и торговых операций; внедрял барщину; ревизовал магазины; следил в вотчинной конторе за приходо-расходной и «памятной» книгами; делал «угощения приезжим по должности Чиновникам»^[100]; подбирал рекрутов поплоше для объявленного набора; строго взыскивал с провинившихся православных.

(Правда, иногда Михайла Иванов давал себе некоторую поблажку и по-простецки развлекался, даже закатывал «приёмы» для управляющих соседними имениями^[101].)

Львиная доля времени и сил уходила у Михайлы Калашникова на собирание оброчных денег. Он пополнял болдинскую казну «небольшими суммами в течение целого года и деньги высылал <барину> не периодически, а по мере накопления»^[102]. Однако тут бахвалиться ему было нечем: цифирь вопияла, что недоимки росли, а размеры сбираемого оброка неуклонно уменьшались. Так, если за 1826 год «всенижайший слуга и раб» добыл 10 578 рублей 65 копеек, то за 1827-й — уже только 7862 рубля 4 копейки; а за 1828 год обескураженному Сергею Львовичу доставили и вовсе 5515 рублей 77 копеек^[103].

Устойчивая тенденция к таянию оброчных сумм была обусловлена целым комплексом причин объективного и субъективного характера. Тут и частые неурожаи; и снижение закупочных цен на зерно^[104]; и беспечность владельца^[105]; и подспудное противодействие крепостного люда жёсткой (а подчас и жестокой, «тиранической») политике «чужого», присланного помещиком (а не местного) распорядителя. Но особо сказалось отсутствие у Калашникова надлежащих административных навыков: ведь опыта управления каким-либо солидным имением у него не имелось^[106].