Песнь о Трое - Колин Маккалоу

С оледенелых скифских равнин с воем налетел Борей, северный ветер, выкрасив деревья багрянцем и желтизной; прошло лето десятого года, но Агамемнон был все еще здесь, словно шелудивый пес, охраняющий вонючую троянскую кость.

Ничего не осталось. Перед самой смертью Гектора я приказал вынуть из дверей, полов и ставень последние золотые гвозди и бросить в тигель. Сокровищница опустела; все, пожертвованное в святилища, пошло на золотые слитки; и богачи, и бедняки стонали под бременем налогов, но и этого мне не хватало на то, в чем Троя нуждалась, чтобы продолжать сражаться, — наемников, оружие и прочие военные нужды. Мои доходы от пошлин за проход в Геллеспонт перестали поступать десять лет назад. Агамемнон собирал их со всех ахейских кораблей, потоком хлынувших в Понт Эвксинский, изгнав из него корабли других племен. Мы ели досыта только потому, что наши южные и северо-восточные ворота оставались открытыми и селяне продолжали заниматься земледелием, но наша пища состояла лишь из того, что можно было вырастить в нашей местности, остального у нас не было. Легендарных коней Лаомедонта, которые паслись на южной равнине, осталось всего несколько, я был вынужден продать почти всех. Как говорится, все двигается по кругу. То, в чем мы с Лаомедонтом отказали ахейцам, теперь ахейцам и принадлежало: позже я узнал, что основным покупателем этих коней был царь Аргоса, Диомед. Гордыня, гордыня… К падению ты ведешь.

В моей комнате постоянно поддерживали огонь в больших жаровнях, чтобы согреть мою плоть, но никакой огонь на земле не мог растопить отчаяние, которое сосущей тварью обернулось вокруг моего сердца. Пятьдесят сыновей породил я, пятьдесят прекрасных юношей. И большинство из них были уже мертвы. Бог войны отобрал себе лучших, оставив никчемных в утешение моему старому сердцу. Мне было восемьдесят три года, и казалось, я переживу их всех. Я видел, как расхаживает Деифоб — пародия на наследника, и проливал реки слез. Гектор, Гектор! Моя жена Гекаба сошла с ума и выла, словно старая сука, лишенная пищи; она все время проводила с Кассандрой, которая обезумела еще больше. Красота Кассандры росла со временем, вместе с ее безумием. В свои черные волосы она вплетала две огромные белые ленты, кожа на лице под выступающими скулами стала почти прозрачной, а глаза были такими большими и сверкающими, что напоминали два черных сапфира.

Иногда я заставлял себя пойти на смотровую башню у Скейских ворот и смотреть на бесчисленные струйки дыма, поднимавшиеся с берега, на корабли, ряд за рядом выстроившиеся вдоль отмели. Ахейцы не нападали; мы висели над краем пропасти, а они и не думали бросать нам веревку, мы ничего не знали об их намерениях. Они просто занимались своим таинственным делом. Остатки троянской армии стояли у Западного барьера — именно там нападет Агамемнон, а напасть он должен был.

Все ночи я лежал без сна; утро всегда заставало меня бодрствующим. Но я не сдался. Я не отдам Трою, пока внутри моего изношенного тела обитает дух. Я удержу Трою, несмотря на всю силу Агамемнона, даже если бы мне пришлось продать всех, кто живет в этих стенах.

Уже третий день дул Борей. Я лежал лицом к окну. Занимался рассвет. По склонам Иды полз туман, и серая дымка казалась еще серее сквозь мутную пелену слез. Я оплакивал Гектора.

Я услышал сдавленный крик, вздрогнул и заставил себя встать с ложа. Похоже, он донесся со стороны Западного барьера. Иди туда, Приам, посмотри, в чем дело. Я приказал подать колесницу.

Шум становился все громче и громче, слышались отдельные голоса, но с такого расстояния нельзя было разобрать, чем это вызвано, страхом или горем. Ко мне присоединился Деифоб, протирая заспанные глаза и недовольно надув губы.

— Отец, на нас напали?

— Откуда я знаю? Я собираюсь на стены, чтобы это выяснить.

Главный конюх привел колесницу, спотыкаясь, подошел возница, проснувшийся только наполовину; я уехал, оставив наследника следовать за мной или оставаться — на его выбор.

Город поблизости от Скейских ворот и Западного барьера кишел людьми; они метались во всех направлениях, крича и размахивая руками, но никто не торопился надевать доспехи. Вместо этого они скакали по площади и кричали другим, чтобы те поднялись наверх и что-то увидели.

Воин помог мне подняться по лестнице на Скейскую смотровую башню, и я кое-как вылез из люка в караульном помещении. Начальник караула стоял с залитым слезами лицом, а его заместитель сидел в кресле и безумно смеялся.

— Что все это значит? — потребовал я ответа.

Слишком погруженный в то, что его потрясло, не понимая, что он делает, начальник караула больно схватил меня за руку и потащил наружу. Там он развернул меня лицом к ахейскому лагерю и трясущимся пальцем указал на него: