Дело принципа - Денис Драгунский

– Что я должен для этого сделать? – испуганно спросил Фишер.

– Ничего особенно страшного, – сказала я. – Ничего, что выходило бы за рамки адвокатской профессии. Поменяйте документы: украдите метрическую книгу в церкви, замените там нужный лист. Ну и что-нибудь еще, откуда я знаю? А может, и этого не надо. Изготовьте мне метрическое свидетельство и паспорт на мужское имя.

– И что потом? – спросил Фишер.

– Да ровным счетом ничего, – сказала я. – Дальше я сама. Вернее, сам. Поеду в другой город или в лучше в Швецию, куплю там домик, ну и все.

– А что скажет ваш отец? Что скажет ваша мать?

– Маме на меня наплевать, – сказала я. – А папу можно убедить в чем угодно.

– И зачем все это? – спросил Фишер.

– Адвокаты не должны задавать таких вопросов, – сказала я. – Если вы очень недоумеваете, самое большее, на что имеете право, – это повысить гонорар. Не бледнейте так. Не вращайте глазами. Эти действия трудно назвать противозаконными. Это не подлог. У подлога есть какая-то цель. Например, присвоение чужого имущества.

– Нет, – сказал Фишер, – у адвоката есть еще одно право – отказаться. Я никогда не занимался такими странными, такими абсурдными, такими, уж извините, безумными вещами. Но не это главное, – продолжал Фишер. – Я знаю, зачем вам это нужно. Вы хотите стать мужчиной и жениться на Грете Мюллер. Вы хотите, чтобы ребеночек, которого она прижила от повара, носил вашу фамилию. Честное слово, глупо. Положите на нужный счет деньги, если вы так влюблены в эту девицу. Давайте ей деньги, покупайте ей одежду, принимайте участие в воспитании ребенка, как добрая тетя. Никто вам слова дурного не скажет. Наоборот, все будут в восторге. Такое большое сердце у Адальберты Тальницки! Но не сходите с ума.

– Хочу, – сказала я.

– Нет, – сказал Фишер, – нет и еще раз нет. Но не потому, что я так озабочен нравственностью. Не потому, что мне непосильно выписать вам копию метрического свидетельства или подменить первоначальные документы – ах, Адальберта, в нынешнем мире все можно сделать за деньги.

– Le veau d’or est toujours debout! – запела я. – Ха-ха-ха-ха! On encense! Sa puissance d’un bout du monde à l’autre bout!^[21] Тарам-пам-пам! – Ну, значит, да?

– Нет, Адальберта. Догадайся, почему. – Он перешел на «ты».

– Потому что ты идиот и трус! – сказала я тоже на «ты» в ответ.

– Нет! – закричал Фишер. Он вдруг упал на колени перед кроватью, на которой я сидела, обнял мне бедра и поцеловал в живот. – Потому что я тебя люблю, Адальберта! Я влюбился в тебя, когда ты была еще девочкой. Я никому тебя не отдам! И не позволю тебе погружаться в пучину извращений. Ишь чего выдумала, девчонка! – сказал он, встав на ноги и обидно щелкая меня по носу. – Совсем потеряла приличия. Не выйдет!

И щелкнул меня по носу еще раз.

Я проснулась.

Открыла глаза. Папа сидел на моей кровати и пальцем ласково теребил кончик моего носа.

– По-моему, ты первый раз в жизни заснула днем, – сказал он. – Твоя первая гувернантка жаловалась, как в три года перестала спать днем, так и все.

– Первая гувернантка! – засмеялась я. – Эмилия, которую ты соблазнил и выгнал?

– Боже! – сказал папа, – какая чепуха! Какой злобный бред! Кто это тебе сказал?

– Мама, – сказала я.

– Не желаю больше слышать об этой ужасной женщине! – папа едва не закричал.

– Вас, Тальницки, и не поймешь, – сказала я. – Еще недавно она была бедной больной голубкой, прилетавшей на крыльцо твоего дома.

Папа кашлянул и отвернулся.

Помолчал, а потом спросил:

– Ну как твоя гостья?

– Спит, наверное, – ответила я.

– Она очень хорошенькая, – сказал папа. – У тебя прекрасный вкус.

– Что ты имеешь в виду? – возмутилась я.

– Ну, ты хотела, чтобы у тебя на дне рождения была одна из наших служанок, ну, то есть в смысле одна из крестьянок. И ты выбрала самую красивую. Ну и вот.

– Ладно, – сказала я, – пусть будет так.

– Да, – сказал папа, – я ведь вот за чем пришел. К нам через полчаса, – папа посмотрел на часы, – да, уже через полчаса должен прийти господин Фишер – мой адвокат. Дело в том, что на часть нашего имения нашелся покупатель. Требуется твое участие.

– Хорошо, – сказала я. – Дай мне привести себя в порядок.