Высокая кровь - Сергей Самсонов

— Вот они, — выдохнул Колычев. — Тимоха, обойди их тою падиной. — Послал коня навстречу и сразу захватил в намет, рассчитывая, верно, встретиться с чужими как можно дальше от околицы.

Карета поплавком качалась на кожаных рессорах, словно и впрямь везущая какого-то сановного, в цилиндре, мертвеца на бал.

— Стой! Кто такие?! — с последних трех саженей крикнул Колычев, придерживая жеребца.

— Лаба! — ответили ему и тотчас крикнули гортанно, ломано и гневно: — С дароги, дурак!.. для поручэний при его превосходительстве! К генералу Агоеву в штаб!

— Тебя-то мне и нужно. Делай! — крикнул Колычев, и тотчас же его швырнуло к головному всаднику, который не успел ни дернуться, ни ахнуть и вот уже валился навзничь, поймав руками голову в остроконечной башлыке.

Конский визг пронизал все тело Сергея. Разведчики метнулись на конвойцев, как огромные кошки, вцеплялись в запястья, загривки и стаскивали с седел, увлекая своей тяжестью, сигали на чужие крупы, сворачивали шеи, давили врагов под копытами взыгравшихся опростанных коней. В неизмеримо краткий миг все превратились в черный клуб сцепившихся зверей. Сергей, вырвав шашку из ножен, приткнулся к вознице, готовя удар, но тот, дико гикнув, пустил коней вскачь, надеясь дорваться до хутора.

— Держи его! Держи! — придушенно выкрикнул Колычев.

Сергей в полдюжины бросков достал карету, и тут из этой черной трясущейся корзины щелкнул выстрел, и тотчас по ту сторону ее защелкали свои, ответные, в упор — возницу замотало на козлах, как тряпичного, и поравнявшийся с ним Жегаленок на полном скаку схватил уносных под уздцы…

Они остановились только в плавнях Маныча, верхом вломившись в стену высоченных камышей. Сползли, повалились с коней. Окружили карету. Сергей уступил место Колычеву — тот дернул дверцу, и из черных недр выпал, повис вниз головой, сронив папаху, бритолобый мертвец. Плаксиво приоткрытый рот, богатая черкеска с газырями, шелковый бешмет.

— Холодный, как сула, — ругнулся Колычев.

Прохлопал офицера по груди, бокам, нащупал под черкеской и передал Сергею засургученный пакет. В неверном свете факелка Сергей сломал печать, залубеневшими руками развернул листок и, вцепившись глазами в машинопись, задохнулся, как Лэйард над глиной Ашурбанипала. «Комкорам 2-го, 3-го, 4-го…» То был приказ деникинского штаба о переходе в наступление на Ростов 15 февраля.

— Ну, что там? — хрипнул Колычев. — Годящая бумага или так, на курево?

— Годнее не бывает, — откликнулся Сергей и оборвал себя от страха: можно верить?.. А кто же добыл этот самый пакет? — Послушай, Колычев. Цены ей нет, бумаге этой. В Раздорскую, в штарм ее надо, немедля. Умри, но сначала доставь!

— Нам до своих сперва прибиться бы, — приземлил его Колычев. — Эй вы там, горемычные. На конь.

Насколько понимал Сергей, комфронта Тухачевский рассчитывал прорвать белогвардейский фронт уже не у Веселого, а ударом вдоль ветки Царицын — Тихорецкая, для того и была переброшена вверх по Манычу Первая Конная — от Багаевской к Платовской. Фронт двух красных армий, 8-й и 9-й, сверх меры растягивался, особенно же — левое крыло 8-й, обороняющей Ростов с Нахичеванью, и вот туда-то и хотел Деникин нанести свой главный удар, сосредоточив под Батайском лучшие кавчасти.

Настывший лед держал надежно, разве что лошадиные ноги дрожали в натуге, разъезжались, скользя. Сергея жгло несделанное — упущенное время: он будто бы старел на этом осторожном, куцем шаге и мог вернуть молодость только в намете. Хотелось вырваться на сушу и вытянуть буланого в стрелу, пронизать встречный ветер до самого Дона — обогнать карандашные стрелы, похожие на красные хвостатые кометы, нацеленные на Ростов, Новочеркасск. Против наших пехотных частей, маневренных, как тесто, у белых собирался кулак из трех кавалерийских корпусов, текучих, разлетающихся по степи, как ртуть по стеклу. На две наших армии остался один Леденев.

— Чего в бумаге-то? — шепнул Сергею Колычев, как только выбрались на берег. — Али вовзят секретного порядка?

— Совершенно секретного, — внушающе взглянул Сергей в его спокойные, как будто даже сонные глаза, лишь в самой глубине которых гнездилась застарелая, остывшая тоска и даже будто страх давно гонимого, подраненного зверя. — Приказ генерала Сидорина. Большая беда может быть — не нам, всему фронту. Но ты об этом никому, молчи как рыба.

— Кому же, ежли никому? Попу, что ли, на исповеди? Богу в уши? Да и того ить уже нет.

— В штабе нашем молчи. Засел у нас гад — хлеб делим с ним, в глаза ему глядим, как я тебе сейчас, и ничегошеньки не видим.

— Так что ж, могет быть, и комкору не верить? — с дребезжащим смешком спросил Колычев. В глазах его мелькнуло что-то неопределенное — страх непонятно перед кем и перед чем.

— А ты как будто сам на днях ругался с ним? — отважился спросить Сергей.

— Это какая ж баба мелет, а вы зачем-то слухаете? Да кто ж на него в здоровом уме хвост подымет? Ну, может, бросил слово вгорячах.

— Из-за чего же бросил?

— И гутарить-то лень.

— Комиссаров расстреляли — ерунда?

— Да рази из-за этого?

— А из-за чего? Халзанов Мирон ведь родственник твой, так? — ударил Северин.

— Монахова вашего ранили — так зараз вы вместо него меня пытаете? Так точно, сват, сестра моя была за братом его меньшим. — Казак отвечал так тягуче, словно и сам уже не помнил историю своей семьи и собственную жизнь, как говорят глубокие, в маразме старики о сверстниках, давно уж истлевающих в земле. — К чему вот только, не пойму.

— А интересно получается, чудно́, — искал Сергей живое место, конвульсию, пульс какой-то далекой, неведомо что означающей связи. — Уж не за этой ли твоей сестрой, выходит, комкор наш ухаживал? А вы его за это, хуторские казаки, на сходе пороли плетьми.

— Ну, комиссар, ты уж и впрямь на сплетни падкий хуже баб. Да кому это надо теперь? Ить быльем поросло. Была у нас у каждого родня да девки-невесты аль жены, а зараз, как в Библии сказано, сделалось: тоже как и Христос, революция всех разделила — человека и с братом его, и с отцом, дочь с матерью, невестку со свекровью. Иначе породнились люди, не по крови. Одна семья — интернационал. А вернее сказать: живем, как волки в стае — кто от смерти тебя отведет, тот, выходит, и брат тебе. Кровный брат мой, Петро, говорил уж, в бою убитой, и родитель наш помер в тифу, на Салу закопали. Он ить тоже на старости лет воевать пошел: старики-то у нас, поди, знаете, к Советам были самые непримиримые. Сынов своих рубали, какие в красные пошли. О Дарье-сестре и не знаю, цела ли. В Багаевской ли проживает аль в отступ с казаками за Маныч ушла. А тут и Мирона убили, и Ромка… Нет уж больше того Леденева.

— А кто же есть-то? — механически спросил Сергей, почувствовав гнет могильной плиты.

— А страшный какой-то, — ответил Колычев, помедлив. — Шутка, что ли, для всех казаков, что ни есть в белом войске, Анчихристом слыть?