Дашкова - Ольга Игоревна Елисеева

Дашкова страстно хотела оставить свое имя на скрижалях отечественного языкознания: «Учреждение Российской академии и быстрота, с которой двигалось составление первого у нас словаря, стояли в зависимости исключительно от моего патриотизма и энергии». Но и Екатерина II жаждала создания словаря. Об этом свидетельствует прямое требование. Уже на втором заседании Российской академии старейший и наиболее доверенный из статс-секретарей императрицы И.П. Елагин от имени государыни напомнил собравшимся, что их прямая обязанность – сочинение словаря и грамматики. Стало быть, Екатерина II боялась, что Академия, как некогда Вольное российское собрание при Московском университете, уклонится в сторону, к простым просвещенческим функциям. Дашкова была согласна с подходом государыни. Их разделило другое.

С 70-х гг. императрица занималась иной отраслью филологии. Составляла свой словарь, который должен был охватить как можно больше языков в сравнении и показать родство различных «диалектов» с русским. Возможно, словарь Российской академии виделся ей как развитие и продолжение этой работы, но уже на материале одного языка. Однако княгиня начала самостоятельный труд. Разработала для него концепцию и стала воплощать в жизнь, игнорируя попытки императрицы добиться алфавитного построения. Когда за алфавитный принцип высказались все ее сотрудники, за исключением Фонвизина, она своей волей как глава Академии настояла на словообразовательном. В мемуарах Дашкова пишет, что академики были с нею согласны, и она передала императрице их единодушное мнение. В реальности на нее давили и «сверху», и «снизу». Но Екатерина Романовна не привыкла уступать давлению. Так, словари с самого начала двинулись по разным дорогам. Могло ли это устроить императрицу? Наверное, она хотела, чтобы с ней советовались.

Но Дашкова была слишком независима. Она отказывалась впрягаться в чужие проекты, зато впрягала всех в свои. Тот факт, что государыня хоть и покровительствует словарю, но не принимает непосредственного участия в работе над ним – что несказанно повысило бы статус издания, – не мог не сердить княгиню.

Уже к лету 1785 г. взаимное раздражение стало заметно. 28 июня, в праздничный день своего восшествия на престол Екатерина II писала барону Гримму о новом проекте: «Это, быть может, самый полезный труд, какой когда-нибудь был произведен для всех языков и словарей, и особенно для русского языка, для которого Российская академия задумала составить словарь, для чего она, сказать правду, совершенно не имеет достаточных сведений»^{904}. Княгиня также не питала к детищу подруги особого пиетета: «Странное это произведение представлялось несовершенным и бесполезным и внушало мне какое-то отвращение»^{905}.

Вскоре императрица вернулась к теме. «Обер-шталмейстер Нарышкин и я, мы завзятые невежды, – признавалась она Гримму. – И своим невежеством бесим обер-камергера Шувалова и графа Строганова, которые, и тот и другой, состоят членами по меньшей мере 24 академий, и в частности Российской. Вот отчасти чтобы побесить их и показать им, что им приходится сообразовывать свой Русский словарь с мнением невежд, мы и составили наш словарь на Бог весть скольких языках»^{906}.