Хранитель пчел из Алеппо - Кристи Лефтери

На задней площадке пикапа стояла корова, пол покрывали лепешки. Я помог Афре забраться внутрь, водитель велел нам сидеть тихо и не высовываться. Если мы попадемся, снайперы сперва пристрелят корову. Животное понуро уставилось на нас. Зарычал мотор, «тойота» тихонько поехала по пыльным улицам, вздрагивая на щебне.

– Телефон звонит, – сказала Афра.

– О чем ты?

– Я чувствую возле ноги вибрацию, от твоей сумки. Кто нам звонит?

– Это не мой телефон, – сказал я. – Свой я выключил.

– А чей же тогда?

Я достал телефон из рюкзака. Пятьдесят пропущенных вызовов. И снова звонок: Зухет Аббас, жена Аббаса…

– Кто там? – сказала Афра. – Ответь.

– Дай мне твой хиджаб, – попросил я.

Афра сняла с головы хиджаб и передала мне. Я набросил его на себя и ответил на вызов.

– Аббас!

– Нет.

– Аббас, где ты?

– Нет, простите, я не Аббас.

– Где он? Могу я с ним поговорить? Его забрали? Они забрали его?

– Аббаса здесь нет.

– Но я говорила с ним. Нас прервали.

– Когда?

– Недавно. С час назад. Прошу, дайте мне поговорить с ним.

В этот момент пикап остановился, стих мотор. Раздались шаги. Водитель сорвал с меня хиджаб, отбросил его назад, и моего лба коснулся холодный металл.

– Ты совсем сдурел? – сказал Али. – Сдохнуть решил?

Он сильнее прижал пистолет ко лбу, сверкая глазами. Из телефона раздавался женский голос:

– Аббас, Аббас… – Снова, и снова, и снова.

– Дай-ка сюда! – сказал проводник.

Я отдал ему телефон, и мы снова тронулись в путь.

Мы направлялись в поселок Урум-аль-Кубра, в двадцати километрах к западу от Алеппо, петляя среди руин старого города. Западные районы удерживались правительственными войсками, повстанцы были на востоке. Река текла по нейтральной территории между противостоящими линиями фронта. Если что-либо скидывали в Кувейк с правительственной стороны, в итоге оно попадало к повстанцам. Достигнув окраины города, мы проехали мимо огромного плаката Башара аль-Асада: даже в темноте его голубые глаза светились, как драгоценные камни. Постер был совершенно не тронут.

Мы достигли автомагистрали. По обе стороны раскинулись черные поля с синими в свете луны силуэтами тутовых и оливковых деревьев. Здесь велись бои между повстанцами и сирийскими войсками – среди Мертвых городов, сотен давно заброшенных греко-римских поселений, засорявших пригороды Алеппо. В этой сизой пустоте я старался забыть все, что знал и слышал. Пытался представить, что все так же не тронуто, как глаза Башара аль-Асада на плакате. Но что потеряно – потеряно навсегда. Замки крестоносцев, мечети и церкви, римская мозаика, древние рынки, дома и очаги, сердца, мужья и жены, дочери и сыновья. Сыновья. Я вспомнил глаза Сами в тот момент, когда вспыхнул свет, превращая их в стекло.

Афра молчала. Ее волосы цвета ночного неба были распущены, лицо побледнело. Она щипала себя за руку. Я прикрыл глаза, а когда очнулся, мы прибыли в Урум-аль-Кубру. Перед нами лежал остов взорванного грузовика. Водитель ходил кругами. Сказал, что мы ждем мать с ребенком.

Мы находились в пустынном, безликом месте. Али нервничал.

– Нужно успеть до рассвета, – сказал он. – Не получится до восхода солнца – значит никогда.

Из темноты между зданиями выехал мужчина на велосипеде.

– Говорить буду я, – сказал Али. – Он может оказаться кем угодно. Даже шпионом.

Когда мужчина подъехал ближе, я увидел, что у него серая, как бетон, кожа. Вряд ли он был шпионом, но Али не собирался рисковать.

– Извините, что беспокою. Не найдется ли у вас воды? – спросил мужчина.

– Все в порядке, друг мой, – сказал Али. – Немного есть.

Он достал с пассажирского сиденья бутылку и передал мужчине, который выпил воду так, будто лет сто мучился от жажды.

– Перекусить тоже найдется.

Али достал помидор. Мужчина протянул руку так, будто ему предлагали золото. Замер, рассматривая нас.

– Куда вы направляетесь? – спросил он.

– Собираемся навестить нашу тетку, – сказал Али. – Она очень больна.

Водитель махнул на дорогу, указывая наше направление. Мужчина, ничего не сказав, положил помидор в корзину велосипеда, сел и отъехал от нас, но вместо того, чтобы умчаться прочь, сделал большой круг и вернулся.

– Простите, – сказал он, – совсем забыл кое-что сказать.

Он стер с лица пыль, оставляя на щеке белые полосы.

– Разве был бы я хорошим человеком, если бы принял воду и помидор и не предупредил вас. Я бы ложился спать с мыслями, живы вы или нет. Поедете по дороге, о которой сказали, и наткнетесь на снайпера. Он сидит на баке с водой в пяти километрах отсюда и увидит вас. Советую вам поехать по этой дороге.

Мужчина указал на пыльную дорогу, ведущую к переулку, и объяснил, как вернуться на наш маршрут.

Али передумал ждать мать с ребенком. Мы решили довериться словам мужчины и поехать в объезд, сворачивая направо, на загородную дорогу, которая провела бы нас между городками Зардана и Маарет-Мисрин.

– Где мы? – спросила Афра, пока мы ехали по неровным проселочным дорогам. – Что ты видишь?

– На многие мили кругом растут виноградники и оливковые деревья. Сейчас темно, но очень красиво.

– Как раньше?

– Словно ничего не изменилось.

Жена кивнула, а я вообразил себе, что войны и не было, что мы правда едем повидаться с больной тетушкой, а когда прибудем – дома, улицы и люди будут теми же, что и раньше. Мне этого очень хотелось: жить с Афрой в прежнем мире.

Пикап беззвучно подпрыгивал на загородной дороге, а я силился не уснуть, вдыхая ночной сирийский воздух, любуясь неизменными звездами и виноградниками. Носа коснулся аромат ночного жасмина, следом прилетел шлейф роз. Я представил себе целое поле этих цветов, красные всполохи на дремлющих под луной полях. К рассвету приедут рабочие, собирая тугие бутоны в ящики. Вообразил на соседнем поле свою пасеку, ряды медовых сот в ульях, изящные золотистые шестиугольники на рамах. Сверху были крышки, а в боковых отверстиях летали туда-сюда рабочие пчелы, непрестанно гудя и выделяя из желез воск – они пережевывали его и создавали симметричные многогранники пяти миллиметров в диаметре, словно крохотные кристаллы. Королева пчел была бы в своей ячейке вместе со свитой, притягивая рой запахом, как магнит. Жужжание напоминало тихую песню, длившуюся вечность. Пчелы летали вокруг меня, касаясь лица, путались в волосах, вырывались на свободу и снова улетали.

Я вспомнил Мустафу, когда он приезжал на пасеку из университета в костюме, с термосом кофе и рюкзаком, набитым книгами и бумагами. Он переодевался в защитную форму и присоединялся ко мне, макая палец в мед и пробуя – проверяя его консистенцию, аромат, вкус.

– Нури! – звал он. – Нури! Мне