Десять меченосцев - Эйдзи Есикава

Дом, в котором жила Огин, был построен ее отцом Мунисаем, когда тот еще руководил военной подготовкой в клане Симмэн. За его заслуги ему была оказана честь носить фамилию Симмэн. Дом, окруженный высокой глинобитной стеной на каменном основании, стоял на берегу реки и был слишком велик для скромного провинциального самурая. Сейчас дом утратил былое величие. Крыша поросла диким ирисом, а стены додзё, где в свое время Мунисай обучал боевым искусствам, были заляпаны пометом ласточек, поселившихся под стрехой.

Мунисай, впав в немилость, потерял положение и умер в бедности, что нередко случалось в то смутное время. После его смерти слуги оставили дом, но многие время от времени заходили, поскольку были жителями Миямото. Они приносили свежие овощи, прибирали в нежилых комнатах, наполняли кувшины водой, разметали дорожки и оказывали Огин другие услуги. Они любили поболтать с дочерью Мунисая.

Услышав скрип калитки, Огин, сидевшая за шитьем в задней комнате, решила, что это кто-то из бывших слуг. Когда Оцу с ней поздоровалась, она вздрогнула от неожиданности.

— Ты напугала меня! — сказала Огин. — Я заканчиваю твой пояс. Он тебе нужен завтра для храмовой церемонии?

— Прости меня, Огин, за хлопоты. Я должна была сшить его сама, но очень занята в храме.

— Рада тебе помочь. Надо же чем-то заниматься. Без работы я начинаю тосковать.

Оцу вдруг обратила внимание на домашний алтарь. В нем на маленькой тарелке теплилась свеча, освещавшая две темные таблички с тщательно выписанными иероглифами. Перед поминальными табличками стояли вода и цветы. Надписи гласили:

«За упокой души Симмэна Такэдзо, 17-ти лет.

За упокой души Хонъидэна Матахати, того же возраста».

— Огин, — с тревогой спросила Оцу, — ты получила известие об их смерти?

— Нет… но чего же ждать? Я смирилась с этой мыслью. Они, конечно, погибли в Сэкигахаре.

Оцу энергично замотала головой.

— Не говори так! Накличешь беду. Они живы, я знаю. Я уверена, что они на днях появятся!

Огин не отрывалась от шитья.

— Ты видишь во сне Матахати? — мягко спросила она.

— Постоянно. А что?

— Значит, его уже нет в живых. Я тоже все время вижу во сне брата.

— Огин, не говори так!

Подбежав к алтарю, Оцу выхватила поминальные таблички.

— Я их выброшу, они предвестники беды!

Оцу задула свечу. Слезы катились по ее щекам. Схватив цветы и воду, она побежала на веранду и забросила цветы подальше в сад, а воду выплеснула. Вода угодила прямо на голову Такуану, который ждал внизу.

— Ой, холодно! — завопил он, вскакивая и вытирая голову покрывалом. — Ты что? Я пришел попить чаю, а не купаться!

Оцу рассмеялась, и на глазах у нее снова появились слезы, но теперь она плакала уже от смеха.

— Прости, Такуан, я тебя не видела. — Она вынесла чай, чтобы загладить вину.

Огин, выглянув на веранду, спросила:

— Кто это?

— Странствующий монах, он живет при храме. Тот самый, который не моется. Мы с тобой однажды его видели. Он лежал на солнцепеке и что-то внимательно изучал на земле. Когда мы спросили, что он делает, он ответил, что наблюдает поединок двух блох. Сказал, что выдрессировал блох, и теперь они его развлекают.

— Вот кто!

— Он самый. Зовут его Такуан Сохо.

— Странный человек.

— Мягко говоря.

— Что это на нем? Совсем не похоже на монашеское облачение.

— Покрывало для постели.

— Покрывало? Он и вправду шутник! Сколько ему лет?

— Говорит, что тридцать один, но иногда я чувствую себя его старшей сестрой. Он такой глупый! Один служитель храма говорил мне, что Такуан — примерный монах, несмотря на его внешний вид.

— Вполне возможно. Трудно судить о человеке по его внешности. Откуда он?

— Он родился в провинции Тадзима и начал готовиться к монашеской жизни с десяти лет. Четыре года спустя был принят в храм школы Риндзай. Затем он поступил в учение к монаху из храма Дайтокудзи и проделал с ним путь до Киото и Нары. Позднее он учился у Гудо из Месиндзи, Итто из Сэннана и прочих мудрецов. Он потратил на учебу долгие годы.

— Может быть, поэтому в нем есть что-то необычное.

— Он был определен в приход Нансодзи и императорским указом назначен настоятелем Дайтокудзи, — продолжала Оцу. — Оттуда он сбежал через три дня. Никто не знает причины, сам же он никогда не рассказывает о своем прошлом.

Огин только покачала головой.

— Говорят, что знаменитые военачальники, такие, как Хосокава, и аристократы вроде Карасумару убеждали его оставить бродячий образ жизни, — продолжала Оцу. — Они даже предлагали построить для него храм и пожертвовать на его содержание, но Такуан не проявил интереса к этим проектам. Он говорит, что предпочитает скитаться по стране, как нищий, и иметь в друзьях только блох. По-моему, он немного тронутый.

— Может быть, мы тоже кажемся ему странными.

— Он так и говорит.

— Он надолго здесь?

— Никто не знает. Неожиданно появляется и внезапно исчезает.

Из-за веранды раздался голос Такуана:

— Я слышу каждое ваше слово!

— Мы дурного не говорим! — бойко отозвалась Оцу.

— Можете говорить плохо, если это доставляет вам удовольствие. Кстати, могли бы предложить мне печенье к чаю.

— Вот видишь, — сказала Оцу, — он всегда такой.

— Что ты имеешь в виду? — не унимался Такуан, смеясь одними глазами. — Посмотри на себя. С виду — мухи не обидит, на деле — в сотни раз бессердечнее меня.

— Неужели? Почему это я бессердечная?

— Ты бросила меня здесь одного, дав пустой чай. Ты думаешь только о своем пропавшем женихе.

Колокола звонили в храмах Дайсодзи и Сипподзи. Они начали на заре и сейчас, после полудня, время от времени возобновляли перезвон. Утром бесконечная вереница прихожан потянулась в храм — девушки, подпоясанные красными оби, жены торговцев, предпочитавшие более сдержанные тона, старухи в темных кимоно, тянущие за руку внуков. Маленький зал в Сипподзи был полон народу. Молодые люди не столько молились, сколько искали глазами Оцу.

— Она здесь, — сообщил один.

— Еще красивее стала, — добавил другой.

Посреди зала стоял миниатюрный храм, крыша которого была покрыта лимонными листьями, а колонны обвиты полевыми цветами. Внутри «Храма Цветов», как его здесь называли, помещалась статуя Будды, одной рукой указывающая на небо, другой — на землю. Статуя была помещена на плоское глиняное блюдо, и прихожане, вереницей шедшие к статуе, поливали ее сладким чаем из бамбуковой ложки. Такуан, стоя рядом, наполнял бамбуковые трубки богомольцев священным бальзамом, который те уносили с собой на счастье. Такуан призывал не скупиться на пожертвование: