Упрямый Галилей - Игорь Дмитриев

Далее, в обвинении невозможно было ограничиться только первым пунктом – защитой Галилеем гелиоцентрической теории, не согласующейся с буквальным пониманием библейского текста. Во-первых, потому, что в «Dialogo» Галилей вообще не касался вопросов экзегезы Писания, а во-вторых, ученый мог настаивать на том, что он вовсе не защищал систему Коперника, а просто изложил доводы pro et contra двух главных систем мира, представив эти системы, так сказать, «на равных», как он об этом заявил и в предисловии к «Dialogo», и в беседе с Никколини в конце февраля 1633 года, продумывая линию защиты на предстоящем процессе[1139].

Поэтому Урбан VIII в разговоре с тосканским послом (26 февраля 1633 года) указал на оба рассмотренных выше пункта обвинения, которые представлялись понтифику нераздельными и неслиянными.

Более того, чтобы предъявить Галилею формальное обвинение в поддержке учения Коперника, требовалось доказать, что тосканский ученый рассматривал свои доводы как убедительные, достоверные и окончательные, ибо придерживаться какого-либо взгляда означало, в понимании судей, твердо верить в его правильность. Однако доказать, исходя из текста «Dialogo», что сам Галилей твердо верил в физическую истинность теории Коперника, было нелегко, поскольку прямых доказательств справедливости этой теории Галилей не приводил. Действительно, согласно Галилею, земные явления и эксперименты, поставленные на Земле, не могли доказать ее движения (в первую очередь движения около «центра мира»), на чем делали акцент сторонники традиционной – Птолемеевой – космологии. Но можно сказать и иначе: земные явления и эксперименты, поставленные на Земле, не могли доказать и ее неподвижности.

Далее, предъявить Галилею формальное обвинение в защите коперниканства было также непросто. Да, автор «Dialogo» не только бесстрастно изложил доводы «за» и «против» теорий Птолемея и Коперника, но и дал этим доводам соответствующую оценку. Не составляло большого труда показать, что Галилеевы оценки склонялись в пользу учения Коперника. Но само по себе это обстоятельство еще не свидетельствовало о защите Галилеем этого учения. Последний всегда мог оправдаться тем, что он просто констатировал: при современном состоянии наших знаний аргументы в пользу гелиоцентризма (точнее, «геокинетизма») выглядят весомее аргументов в пользу теории Птолемея («геостатизма»), но его, Галилея, вины в том нет.

Наконец, не все так просто обстояло и с якобы проигнорированным Галилеем требованием теологов «рассуждать о движении Земли только гипотетически», как выразился Урбан VIII в беседе с Никколини. Понятие «гипотеза» в то время имело двоякое толкование:

– инструменталистское (если воспользоваться современным термином[1140]), когда то или иное утверждение принимается как необходимое и полезное для проведения расчетов и «спасения явлений», но не как физически истинное, отражающее реальное обстояние дел; и

– реалистическое (или, по другой терминологии, фаллибилистское), когда под гипотезой понималось утверждение, в данный момент еще не доказанное (или, по крайней мере, не доказанное окончательно), но возможность его доказательства в будущем не отрицалась; иными словами, такое утверждение рассматривалось как потенциально истинное.

И Беллармино, и Урбан VIII, и подавляющее число теологов понимали термин «гипотеза» именно в первом смысле, тогда как Галилей – во втором, что позволяло ему искать и приводить физические аргументы в пользу учения Коперника, заявляя одновременно, что он не нарушал ни увещания кардинала Беллармино 1616 года, ни требований Урбана. Он всех уважил[1141].

Короче, членам святой инквизиции, готовя процесс над Галилеем, было над чем призадуматься. И Никколини, видимо, догадался о трудностях, вставших перед трибуналом, о чем он и намекнул Урбану во время аудиенции 26 февраля 1633 года: «даже если они [судьи] будут удовлетворены его [Галилея] ответами, то не смогут позволить себе оказаться в положении людей, допустивших грубую ошибку, поскольку всем известно, что Галилей ими же и был вызван в Рим»[1142].

Тосканский посол делал все что мог. После беседы с папой он встретился с кардиналом Франческо Барберини. Речь шла все о том же – о желательности не доводить дело до разбирательства в Трибунале. Барберини ответил, что испытывает большое уважение к Галилею, но «предмет этот довольно деликатный», и идеи ученого могут способствовать распространению в мире («и особенно во Флоренции, где умы всегда отличались тонкостью и любознательностью (erano assai sottili e curiosi)») «некой фантастической догмы (qualche dogma fantastico)»[1143]. Да и о чем, собственно, хлопочет синьор Никколини? Ведь Галилей со всеми удобствами живет на вилле Тосканского посольства, а не страдает в тюремной камере где-нибудь в Palazzo Pucci или в Castel Sant’Angelo. Синьор Никколини все это прекрасно понимал и потому считал, что и сам Галилей, и его патроны должны в сложившейся ситуации действовать весьма осторожно, «con molta amorevolezza e placidità (с большой любезностью и мягкостью)»[1144], власти это любят.