Дело принципа - Денис Драгунский

Написала? Поговорили? Ну и отлично.

Потом ты мне, папочка, сам все расскажешь. Поэтому я сказала:

– Вот и хорошо. Ну, наконец-то. А сейчас, прости меня, пожалуйста. Мне нужно выскочить на пару минут.

– Далли! – сказал папа, – Что за стиль! Что за тон! «Выскочить на пару минут» – так выражаются горничные.

– Не буду, не буду, не буду! – засмеялась я, подняла брови, сложила губы бантиком и сказала: – Мне нужно нанести один важный визит.

Как приятно, что папу волнует такая чепуха: какими словами и каким тоном.

Может быть, они с мамой из-за этого разошлись? Маме было важно «что», а папе – «как». Бывают такие ужасные люди, я не о своем папе, упаси бог, я слышала от госпожи Антонеску, что такие ужасные люди бывают среди немного приподнявшихся мещан, среди тех, которые обзавелись уже не только приличной обстановкой и парадным сервизом, но и некоторыми амбициями, которые уже успели окончить гимназию, а детей своих отдают в закрытые школы и начинают вдруг вспоминать, что у прадедушки был хуторок в Трансильвании. Потом этот хуторок нечувствительно превращается в поместье, а дедушка из хуторянина, то есть богатого крестьянина, превращается в барина. Другие же эдак незаметно прибавляют к своей фамилии частицу «фон». Так вот, госпожа Антонеску рассказывала, что среди таких мещан вдруг очень важным становится тон. «Каким тоном ты со мной разговариваешь?» – говорят они друг другу буквально через каждую фразу. Это, кстати говоря, замечательное орудие в споре, прекрасный способ отразить любые доводы. Которые тебе не нравятся, тебя обижают, разбивают все здание твоих аргументов. «Почему ты говоришь со мной таким тоном? Это недопустимый тон!».

Но тут же я вспомнила, что мамино «фон Мерзебург» с папиной точки зрения было, мягко выражаясь, несколько сомнительным – как и папино происхождение от Гуго Далмитца было сомнительным для мамы. Мещане с амбициями, дворяне с еще большими амбициями – все одинаковы. Интересно, есть ли амбиции у моей Греты? Ах, эта старая русская идея: все хорошее, простое, ясное, честное, чистое – только в простом народе, среди неграмотной деревенщины. Странное дело, я всю жизнь прожила среди этой самой деревенщины. Я общалась со слугами, поварами, дворниками, конюхами, а также молочниками, пахарями, дровосеками и так далее, и тому подобное. Уж никак не меньше, чем со своими высокородными ровесниками. Да что там не меньше, гораздо больше! Они всегда были рядом. Идешь по саду или по дороге, а то и просто переходишь из комнаты в комнату – непременно рядом кто-то окапывает яблони, скирдует сено, ведет под уздцы лошадь, запряженную в телегу, на которой стоят оплетенные бутыли с вином, или просто вытирает пыль или чинит мебель. Нет-нет, да и перекинешься двумя словами. Но что это за люди – я так и не узнала. Однако, мне кажется, что дворянских и богато-мещанских амбиций у них нет, за что большое спасибо. Хотя, может быть, у них есть свои: крестьянские, дворницкие, мельницкие, поварские и прочие амбиции. Не знаю. Надо будет осторожно выспросить Грету.

Есть вещи, о которых дольше вспоминать, чем подумать в первый раз. Вот и сейчас все это длинное рассуждение я провернула в голове за те десять, наверное, секунд, покуда сбегала с лестницы. Когда я открывала дверь и выходила на улицу, я уже думала о том, о чем и, главное, как мне говорить с Фишером. Но времени оставалось уже буквально полминуты. Кофейня «Трианон» летела мне навстречу со скоростью быстро идущего пешехода. Ничего. Как-нибудь. На ходу сообразим.

Фишер ждал меня за столиком в углу зала, недалеко от окна. Удобный столик – оттуда очень хорошо видно, что происходит на улице, но с улицы невозможно разглядеть, кто за этим столиком сидит.