На дальних рубежах - Геннадий Иванович Мельников

Глубокой ночью Минаев и Ивашников притаились у мостика через канал Юй-хэ, дожидаясь, пока сидевшие на стене ихэтуани угомонятся и ослабят бдительность. Факелы на стене ярко горели и освещали пересохший канал, и покамест пытаться пробраться по нему под стеной нечего было и думать. Душно пахло травами, звенели цикады, а за оградой близкой американской миссии коротавшие ночь солдаты негромко пели:

— In the city of Peking, with its ancient walls of brick

And its streets for mud and filth afar renowned,

We have been besieged for weeks,

By a beastly Chinese trick.

And the buildings all around us burnt to ground.

Tramp, tramp, tramp, the troops are marching.

Cheer up, Comrades — they will come.

And beneath our various flags,

We shall breathe fresh air again

Of the free land in our own beloved home.

Капитан Минаев был одет в халат и шапочку китайского чиновника, а Ивашников — в рваную грязную куртку, подпоясанную красным кушаком. По дороге в Тяньцзин он решил изображать полуграмотного туповатого парня, чтобы избежать расспросов и не попасть впросак. Вид у него был, несмотря на юношескую стройность, откормленный, что, в общем, было заметно на общем фоне худых китайцев-простолюдинов. И ладони его были мягкие, не крестьянские, он и придумал себе легенду — был прислужником в харчевне у Цзянмынских ворот, да весь квартал сожгли ихэтуани, вот и приходится возвращаться домой, в Тяньцзин. И кушаком красным перепоясался, чтобы не выделяться в общей массе людей, почти сплошь перепоясанных красными кушаками и с красной повязкой на голове. Но мало-помалу китайцы на стене угомонились, факелы догорели, и установилась тишина. Серебряный ковшик на небе заполз за тучку, и Минаев дернул Ивашникова за руку — пошли. На цыпочках, крадучись, пробрались они к обложенному тесаным камнем туннелю под широкой стеной и, низко сгибаясь, по щиколотку в ужасно пахнущей тине перебрались на другую сторону.

Здесь тоже было тихо. Капитан Минаев легонько обнял Ивашникова, похлопал по плечу, пожелал удачи и растаял в темноте.

И пустился Ивашников в путь-дорогу. Держа в уме план города, вышел он на колесную дорогу и, пристроившись к кучке сравнительно неплохо одетых людей, зашагал в сторону Тяньцзина. Попутчики, наудачу, были пекинцами, лишившимися своих домов от пожаров, и тоже направлялись в Тяньцзин, богатый город, где надеялись пережить смутное время. Сам Ивашников старался отмалчиваться, на вопросы отвечал нехотя и односложно, сгибался, тянул ногу, туповато открывал рот, прятал глаза, да на него, впрочем, и не обращали внимания. Идет себе и пусть идет. Давно известно — у простолюдина нет ни счастья, ни благополучия, никогда он не делает большого добра, но и не творит большого зла.

ЖУН МЭЙ. ПОРАЖЕНИЕ ВОССТАНИЯ ИХЭТУАНЕЙ

Императрица Цыси потеряла всякий вкус к жизни. Бесцельно бродила она днями по дворцу; сидя, могла часами тупо смотреть в одну точку; ела много, но без всякого аппетита, равнодушно жуя подаваемую пищу; не злилась, как прежде, на допущенные евнухами, служанками и фрейлинами мелкие оплошности; потребовала однажды ларцы с драгоценностями, но, бросив вялый и холодный взгляд на сверкающую всеми цветами радуги груду драгоценных камней в золотой оправе, махнула рукой, — несите обратно. Даже её любимые иноземные механические часы с фарфоровыми передвигающимися фигурками остановились, не заводимые ею. Единственной отрадой императрицы стала её заветная трубка. И новости о событиях, приносимые ежедневно гонцами, её уже не интересовали. Пусть все идет, как идет…

Белый тигр и синий дракон

Всегда появляются вместе,

Потому-то сразу и трудно понять

Где горе, где добрые вести{85}.

А вести действительно приходили странные и непонятные. Сперва ихэтуани разгромили двухтысячный десант английского вице-адмирала Сеймура, а вслед за этим захватили и громадный город Тяньцзин. Войска генерала Не Ши-чэна прежде стреляли в ихэтуаней, а потом, выполняя приказ императрицы, начали стрелять в иноземцев. Но и в ихэтуаней тоже. Вскоре иноземцы со своих громадных военных кораблей высадили десант в устье реки Байхэ, захватили форты в Дагу, взяли штурмом Тяньцзин, а генерал Не погиб в бою. Подтянутые из Маньчжурии армии сражались плохо, больше увлекались грабежом городков и деревушек, не координировали боевые действия друг с другом, и почти без боя отступили от Тяньцзина к Пекину. В столице Поднебесной империи дела тоже шли из рук вон плохо. Жун Лу запретил своим охранным знаменным войскам участвовать в штурме Посольского городка, и не давал ихэтуаням оружие. Войска Дун Фусина совершенно разложились, и больше грабили город вместе с расплодившимися во множестве бандитами, чем помогали истинным ихэтуаням сражаться с врагами. И среди государственных мужей царили распри, интриги, взаимная зависть, недовольство, а большей частью — откровенная трусость. Да и было чего бояться — смертельно опасно стало громко высказывать свое мнение даже и высшим чиновникам. На одном из ставших уже редким Императорском совете имели мужество выступить Юань Чан и Сюй Цзин-чэн. Жун Мэй с изумлением слушала их и внутренне негодовала: жалкие трусливые рабы, что это они по очереди бормочут, касаясь плечами друг друга?

— В то время как теперь правительство Срединной империи хочет дружить со всеми державами и искренне к ним относиться, ихэтуани под предлогом «Ху-цинь-ме-янь» вносят разногласия между Поднебесной и иноземными державами. Им охота разыграть комедию в свете. Но о чем говорят эти два слова: «Me-янь»? То ли что надо истребить иноземцев, находящихся в Китае, или то, что следует истребить все племена земного шара, кроме китайцев? Пусть бы они и уничтожили тех иноземцев, что живут в Китае, но разве можно запретить новым иноземцам появляться у нас? А можно ли истребить все племена земного шара? На этот вопрос сумеет ответить и не особенно умный человек, зная, что иноземцев в десять раз больше, чем китайцев.

Их речи вызвали бурю негодования старого канцлера Сюй Туна и нового канцлера Ган И. И не императрица, а великий князь Дуань удовлетворил живые еще души Сюй Туна и Ган И: уже через день тяжелый меч палача отсек на центральной площади Пекина головы Юань Чана и Сюй Цзин-чэна. Покатились они по грязным доскам в вонючую пыль, вызвав смех праздной толпы и ужас в сердцах других слабодушных чиновников. Известно: каждому дорога своя жизнь, даже