Тума - Захар Прилепин

Вослед за матерью выбежал русый мальчишка, встал впереди матери.

…по нему и понял: обманулся.

Не тот мальчишка, что принёс тогда ему лепёшку на ясырном базаре.

Степан сморгнул с горькой обидой, ещё ощущая, как сжалось, не желая разувериться, сердце его.

Снова перевёл взгляд на мать.

Те же широкие скулы и острый подбородок, те же миндалевидные глаза. Тот же яркий лоб, мягкие раскрытые губы, серебристый пушок на щеках. Вся ладная, прилепая, – да другая.

И глаза – не изумрудные, а карие.

Баба, взмахнув широким рукавом, перекрестилась. Толкнула сына. Он тоже начал угловато и торопливо креститься. Осенял себя, пока мать не поймала его за руку.

С крыши спрыгнул отец.

– Сбирайтесь домой на Русь, басурмане… – засмеялся Фролка.

Полон сгоняли к берегу.

Двух непокорных молодок в пёстрых штанах Кривой вёл впереди себя, накрутив на руки жгуче-чёрные косы их.

Ясыря со всеми чадами было семь десятков.

Каждый третий оказался русаком московским или посполитным.

Первый страх у них скоро прошёл.

– Откуда прибились, синеглазые? – спросил Будан, оглядывая русоволосых ясырников.

Один из них был в потасканном стрелецком кафтане.

Многие – с поджившими клеймами на лбах.

– Полтавские! – выкрикнули, будто на базаре.

– Бела Церква!

– С-под Воронежа…

– Луцкие!

– Шацкие!

– Добринские!

– Скопинские!

– Умани выходцы…

– Куряне мы, казачки-атаманы, помилуй Бог!

Слыша резвые голоса односельчан, татарские бабы перестали плакать. Зажимали рты перепуганным детям. Переглядывались, ожидая послабленья.

Казаки обыденно таскали с пограбленных домов барахло и снедь к берегу.

Четверо белобородых стариков – двое из Русии и двое татар, – с позволенья карауливших ясырь казаков вышли из толпы. Кланяясь, подошли к походному атаману Корниле Ходневу.

– …куда ж нам, детушки? – расслышал Степан окающего старика, поведшего за всех речь. – Избы наши на Русии погорели. Чада наши тут выросли. Землицу нам, глядите, дали. А земелька – она вяжет. Сами ж ведаете про то, атаманы.

Фёдор Будан, евший с ладони изюм, сказал без смеха:

– Мы не сеем, не пашем, дедка, аль забыл?

Старик, не нашедшись с ответом, поклонился в ноги и Будану.

Разогнувшись, взмолился, переводя взгляд с Корнилы на Фёдора:

– Позвольте не иттить с вами, православные! Молим всем миром за-ради Христа! На торг вы нас не поведёте – руським людом на Руси не торгуют, слава богу! А иной выгоды с нас и нет вам, милостивцы! Отплатим за животы наши чем велите, казаки-атаманы!

– Дедко, пошто без тюрбана? – ссыпав остатки изюма в большой рот, спросил Будан.

Старик смутился, посмотрел на других, в тюрбанах, стариков. Погладив себе плешивую голову, смолчал.

Ясырная толпа, следя за челобитьем, взволновалась.

– Погодь, не пихай! – кричал на удерживающего его казака ражий русак с подбитой скулой. – Как атаман молвит, так и будет! Гляди, как бы сундук мой не понёс обратно, что награбил!

Другой, с рябым, как перепелиное яйцо, лицом мужик, шало оглядевшись, прокричал:

– А я до хатоньки своей!.. Позволь, атаман, укажи стружок, куда забираться нам… Не хочу даже слухать уговоров их! – он дёрнул за рукав жену, а та, необычайно быстро перебирая руками, собрала и мягко повлекла впереди себя четверых ребятишек, смотревших снизу вверх на казаков, как галчата.

– А и мы! – закричали тут же.

– И я, слава господи, нажился!

В суконном колпаке баба, качнув пышными подбородками, взвизгнула:

– Жила не тужа! Как в рай угодила! Пошто ж мне тут не остаться до́ смерти! Неужто сызнова на сизые ваши хари любоваться!

Её татарский муж, должно быть, не понимая речи, глядел на жёнку ошарашенно. Чада их, такие ж непонятливые к русским словам, тянули мать за татарские штаны, успокаивая.

Заслышав её, многие из русаков повалились на колени, вопя:

– Помилуй, атаман! Христом-Богом молим! Вели оставить нас туточки!

…снова запричитали татарские бабы, заплакали чада.

– Слухай сюда! – крикнул Корнила, перекрыв разом человечий шум и чаячий клёкот. – Кто возжелал остаться, неволить не станем! Кто с нами в Русь, переходи на тот край! – и указал, куда.

…торопясь, начали делиться.

– Окстись, блядина, пришибу! – вдруг заорал тот, которого Степан с Фролкой застали на крыше.

Сгрёб кареглазую жену, потащил на ту сторону, где выбрали оставаться в крымской земле. Нежданно заупрямившись, та звонко выкрикнула:

– Афонька, гэть в казаки!

– Придушу, сучий выблядок! – завопил на него отец.

Не вняв ему, мальчишка перебежал к тем, кто решил возвращаться. Стоя средь них, моляще глядел на Степана.

Степан, не двинувшись с места, велел:

– Отпусти бабу!

Мужик онемел, не понимая, как быть.

Жёнка его стряхнула вмиг ставшие навек чужими руки, и, не оглядываясь, перешла к сыну.

– Попомнишь мя, Алёнка, бесчинница, тварь злосмрадная!.. – вослед кричал ей, затрясшись, муж. – В сладости пожила, о прежнем гноище затосковала! На собачьи блядки побегла, сука косая!..

…казачий караван отплывал в сияющее море. Лишь один струг так и оставался у берега.

Казаки с того струга покуривали, сидя на песке, трубочки.

Бывший за старшего Будан кидал в море голыши.

Полста русаков, по-прежнему окружённые караулом, дожидались, когда их отпустят. Кланялись последним отходящим стругам. Кричали:

– Век не забудем, атаманушко!

– Господь тя возблагодарит!

– Не поминайте лихом, казаки!

…Алёна, сужая глаза, смотрела со струга на крышу их дома, на горы и сады.

Оставленный ей муж, успевший сорвать чёрную перевязь с плеча, поднял её с земли – и, отряхнув, надел снова.

Вдруг про всё догадавшись, Алёна потянула к себе сына, пересаживая так, чтоб оказался спиной к берегу.

Зашептала на ухо:

– Там земелюшка наша, сыночек! Там корешочки твои! Там всё будет иначе.

Пальцы её, прижатые к вискам чада, побелели, но голос не дрожал.

…Иван Черноярец широко перекрестился и зашептал молитву.

– Казаченьки, родненькие, распустите нас, Богородице во славу! – взывал к Будану всё тот же старик, что упрашивал Ходнева оставить их.

– Мы в дорожку вам соберём, чего вы не разыскали забрать! – сулились люди.

Фёдор оглядел человечье стадо набрякшими, невыспанными глазами.

– Просите Господа, чтоб простил вас и принял! – крикнул Будан без угрозы. – Молитеся! Всем святым, коих плюнули!

Многие ещё улыбались, надеясь, что казак строг напоследок, и всё скоро кончится.

Стоявший позади заглавного татарского старика Пахом Олексеев, вынув нож, мягко взрезал ему горло. Стариковские глаза тут же утратили смысл и цвет.

Бабы заверещали, пряча под накидками чад и вжимая их в мягкие свои животы.

Кто-то рванулся, побежал.

Кто-то рухнул на колени, молясь, как и было велено.

Всех резали и рубили, без пощад лишая живота. Побежавших нагоняли, кромсая.

…с полминуты длились истошные крики.

…поначалу было множество голосов.

…потом лишь несколько голосов.

А потом последняя баба взмолилась:

– …возьмите девку себе в забаву, не губи дитятку!

Но и её