Две королевы - Джон Гай

Джеймс был подходящим кандидатом — мужчиной и протестантом. Заигрывание с д’Обиньи и его друзьями-иезуитами были всего лишь подростковым увлечением. Он был до глубины души возмущен ограничениями, которые накладывали на него лорды, и особенно Бьюкенен, его ненавистный наставник. Он жаждал взойти на престол, наделенный большей властью, чем в Шотландии, и, надеясь на такую награду, как Англия, решил не делить династические претензии с матерью, которую даже не помнил.

В том же месяце, когда Елизавета своими решительными действиями изменила Акт о безопасности королевы, Яков проинформировал Марию, что всегда будет уважать ее как «королеву-мать». Но это большее, на что он согласен. Не может быть и речи о совместном правлении или о ее возвращении в Шотландию в качестве королевы. Для Марии это стало самым жестоким ударом. Читая послание, она не верила своим глазам. Ее реакция — приступы рвоты, отчаяние и ярость. «Обращаю Ваше внимание, — негодовала она, сдерживая слезы, — что я Ваша истинная и единственная королева. Больше не оскорбляйте меня этим титулом королевы-матери… в Шотландии нет других короля или королевы, кроме меня».

Мария тут же написала Кастельно и потребовала, чтобы в переписке с Яковом тот не называл его королем. Она угрожала, что проклянет сына и лишит его наследства, если он не послушает ее и заключит сепаратное соглашение с Англией. Это был удар в самое чувствительное место, разрушающий все, за что Мария боролась с момента возвращения в Шотландию из Франции. «Я думаю, — писала она, — что никакое наказание, божеское или человеческое, не может сравниться с такой огромной неблагодарностью, если он в этом повинен, как решение силой и тиранически захватить то, что по справедливости принадлежит мне и на что он не может иметь никаких прав, иначе как через меня».

Тем не менее через год договор с Англией был подписан. Яков — возможно, сам того не сознавая, — сделал неизбежной казнь матери в замке Фотерингей. Своей подписью под договором он сделал Марию бесполезной и ненужной. Для Марии, которая перенесла столько ударов, когда ее враги или соперники считали, что она стоит у них на пути, это стало окончательным поражением. Она впала в отчаяние. Пророчество «Расследования» теперь стало сбываться: «Настоятельно необходимо отважиться на крайние меры…»

С этого момента Мария готова была выслушать любой план, который давал ей шанс на побег, каким бы неисполнимым он ни казался и какими бы странными ни выглядели его сторонники. А Уолсингем ждал ее. «Крот» во французском посольстве был больше не нужен, потому что Уолсингем успешно шантажировал Кастельно. Под угрозой предать огласке его участие в заговоре Трокмортона от Кастельно потребовали показывать все имевшиеся у него письма — от Марии и к Марии. Затем, после того как Паулет сменил сэра Ральфа Садлера в качестве тюремщика Марии и ее перевели в более надежный замок Татбери, все ее контакты с внешним миром прервались. Нужды притворяться больше не было. Все письма следовало передавать Уолсингему, чтобы он затем направил их адресатам. Мария возмущалась таким грубым вмешательством, но все было бесполезно. Теперь в ее письмах не осталось ничего конфиденциального, поскольку глава шпионской сети Сесила открыто читал их.

К тому времени, как созрел настоящий — хотя и абсолютно нереалистичный — заговор с целью убийства Елизаветы под руководством легковерного молодого человека по фамилии Бабингтон, Уолсингем уже сплел свою сеть. Ловушка была расставлена. Уолсингем писал Лестеру: «Если устроить все должным образом, это сломает шею всем опасным махинациям, пока правит Ее Величество». В этот раз ошибки быть не должно. Игра подходила к концу. Доказательства будут добыты любым путем — честным или нечестным, — и Елизавета будет вынуждена действовать согласно Акту о безопасности королевы. Сесил победит, а Марию отправят на плаху.