Путь к свободе - Иван Митрофанович Овчаренко

— Прежде всего, ваше превосходительство, — начал капитан деловито, — сегодня ночью с вашего разрешения было вывезено на барже семьдесят совдепских солдат — все утоплены в проливе, за крепостью.

Гагарин остановился и строго посмотрел на Цыценко.

— Все сделано аккуратно… По методу немцев, ваше превосходительство. Катером подвезли на баржу старые колосники. Арестованных связали. Когда вышли из бухты, каждому к шее колосник, некоторым — по два, смотря по комплекции…

— Смотрите, без огласки!

— Так точно! Разрешите огласить список очередной партии, назначенной сегодня на двенадцать часов.

— Прошу вас, — сказал генерал, лег в постель, прикрыв одеялом голые колени, и спросил: — К расстрелу?

Капитан удивленно посмотрел на бледное лицо Гагарина и с расстановкой сказал:

— Полагаю, что да. Точно установлено, что они все большевики.

— Миловать нельзя!

Капитан вынул из бювара списки и начал читать:

— «Властью великой и неделимой России…»

— Ладно, ладно… — замахал рукой генерал.

Капитан вспомнил, что Гагарин не любит предисловий.

— Первым по списку идет схваченный на Кубани, в госпитале, раненый матрос с крейсера «Свободная Россия», двадцати девяти лет, холостой, Иван Матвеев, большевик-комиссар.

Генерал жестом приказал: «Дальше!»

— «Пастух Григорий Синица, тридцати семи лет, семейный, Петровской волости, Керченского уезда. Во всеуслышание требовал советской власти и водрузил на своих воротах красный флаг».

— Дурак!

Капитан читал:

— «Дмитрий Маслов, четырнадцати лет, по прозванию Шкет, чистильщик сапог. При советской власти выдал офицера».

— Как? Кому?! — воскликнул Гагарин и поднялся, свесив с кровати свои волосатые ноги.

— Перед эвакуацией из Керчи Совдепии поручик в штатском платье вышел почистить сапоги и как раз попал к своему постоянному чистильщику. Паршивец заорал во все горло: «Здравия желаем, господин поручик!»

— Расстрелять гаденка! — перебил генерал.

— Слушаюсь.

Генерал соскочил с кровати и, напяливая брюки, бормотал:

— Господи, до чего дошли, мерзавцы!..

Капитан читал дальше:

— «Сеид Абла, татарин, пятидесяти лет, семейный, крестьянин Сарайминской волости, Керченского уезда, деревни Кой-Алчи. Вилами ранил помещика при отобрании имущества…»

— Дальше!

— «Женщина Устинова с годовалым ребенком, жена расстрелянного большевика… Проклинает офицеров во всеуслышание, именуя их палачами».

— Ребенок… ребенок… — насторожившись, повторял генерал. Лицо его потемнело, он дернул пальцем, как будто за собачку револьвера. — Да… Сколько их у вас там? — раздраженно спросил он.

— Еще тридцать пять человек.

Генерал задумался, но вскоре процедил устало:

— Расстреляйте всех.

2

В крепости шли приготовления к очередной казни.

Цыценко выбрал место для расстрела внизу крепости, у самого моря, где по берегу тянулся длинный ряд старинных пушек, уныло глядевших в море. С северной стороны балку ограждала высокая стена крепостного туннеля со множеством окошек-бойниц.

В половине двенадцатого все приготовления были закончены. Необозримая поверхность моря, под жарким солнцем дробившаяся ослепительными переливами ряби, играла все новыми и новыми оттенками.

На дороге, вьющейся по склону, показались арестованные. Бледные, измученные люди радовались солнцу и жадно вдыхали насыщенный ароматами трав, прозрачный воздух.

Пленники были связаны за руки по четыре человека. Вокруг шли юнкера и офицеры. Конвой шел молча, держа винтовки наперевес.

Крепостные жители, жены и родственники офицеров, тоже шли за колонной, некоторые забегали вперед, чтобы поудобнее пристроиться и посмотреть на казнь.

Барон фон Гольдштейн и генерал Гагарин были уже на верху высокой стены. Около них толпилась группа немецких и русских офицеров.

Колонна, достигнув назначенного места, остановилась на площадке, заросшей густой и мягкой, как ковер, травой.

— Всех не расстреляете! Народ отомстит за нас! — громко сказал высокий красивый матрос, обращаясь к Гагарину. Большие голубые глаза его ярко горели, растрепанные черные волосы ниспадали на бледный выпуклый лоб. От волнения верхняя губа его вздрагивала.

Барон фон Гольдштейн, владевший русским языком, спросил у Гагарина:

— Кто?

— Комиссар.

— О-о! — протянул барон.

Матрос поднял голову, насмешливо глянул наверх. Взгляд его остановился на немецком бароне. Секунду он простоял неподвижно, потом встряхнул молодецкими плечами.

— Как здоровье, господин барон? Крови захотели?!

Барон рванулся вперед, но Гагарин удержал его.

— За нашу кровь вы ответите перед своими рабочими! Перед солдатами, которых вы отняли от своей родины, от матерей, детей, братьев и невест! Они вам вспомнят все!

— К порядку! — бросил сердито Гагарин.

— Я, я, я… — загалдели наперебой немецкие офицеры.

Юнкера бросились на арестованных и начали прикладами сгонять их к стенке.

Цыценко подал знак. Юнкера взяли четверых пленных и вывели вперед. Наступила гнетущая тишина. Лица приговоренных были мрачными и суровыми. Все молчали.

Только старый Сеид Абла начал молиться и плакать.

— Зачем ты мне смерть даешь? — сквозь слезы кричал татарин. — Ми не виноват, моя помещик держит вот тут за грудки, — он показал, как его держит помещик. — Он говорит: «Давай обратно мой корова!» Ага, какой хитрый, ты мине не давал, я тоже тибе не даем. У мой жена читире дите есть, где молоко возьму я?

Офицеры, стоявшие па степе, заулыбались.

— Да! — продолжал старик, вытирая грязным рукавом слезы, — Твоя смеется, а моя плачим, сердце больна — неправда кусает. Джаном, джаном, пускай миня на мой дом… Мине дите там ждет… Ала-а!.. Ала-а! — визгливо завопил татарин, упал, обессилев, и повис на привязанной руке своего товарища. — Ни нада… не стреляй… не стреляй мине..

— Ну, ну, держись! — толкнул его сапогом юнкер и отвязал его руку от руки другого арестованного…

Подошел маленький рыжий попик в длинной черной ряске, с золотистыми, низко свисающими, редкими волосами и небольшим восковым лицом. Он поднял серебряное распятие.

— Православные, принесите покаяние господу…

Все трое отвернулись.

Юнкера стали выстраивать роту.

Вдруг от стены взлетела и поднялась над головами собравшихся суровая, скорбная и гневная песня:

Вы отдали все что могли за него,

За жизнь его, честь и свободу…

Раздался залп.

Песня смолкла.

Один из юнкеров старался проткнуть штыком спину корчившегося в предсмертных судорогах старика татарина — это ему долго не удавалось.

Из группы приговоренных отделили и вывели сразу двенадцать человек.

Красивый матрос гордо и вызывающе глядел поверх толпы наблюдающих.

— Матрос! Комиссар!.. — раздались голоса.

Внезапно от группы смертников отделилась растрепанная женщина. Она вдруг неожиданно запела тонким голосом:

А-а-а… баю-бай!

Усни-и… засни-и-и…

Юнкера насторожились, перешептываясь между собой.

Вид у женщины был страшный: волосы свисали на лицо, кофта была изорвана в клочья, глаза странные, бессмысленные. Крадучись ступала она дрожащими ногами, размахивала полусогнутыми руками, как бы держа в них ребенка, и продолжала свою колыбельную песенку:

Не учися красты,

А учися прясты,

Черевики шиты,

На базар носыты!

Генерал Гагарин узнал ту самую женщину, которая проклинала его в соборе, во время проповеди.

— Я не