Когда нас держат - Энн Майклз

она говорит, даже слушает ли он ее. Хотел бы он, чтоб она разговаривала только ради того, чтобы видеть, как двигаются ее рот, челюсть и шея. Вся остальная она, та плоть, что вырастила в себе душу, – вдруг любовь к дочери заставила ее не пренебрегать им: как могла она с таким неуважением относиться к телу, создавшему ее дражайшую Анну? И ей было видно, что́ он думал: к этому привело то, что он на нее смотрит, – как только она это поняла, как только изменились ее мысли и чувства, он заметил. А она так рассердилась, что изо всех сил старалась не разрыдаться. Признать свою боль – это не жалость к себе.

* * *

– Вы б могли выйти замуж еще раз, вы все еще хорошо выглядите.

– Зачем.

Он рассмеялся. Интересно это было, смешить его.

– Повторный брак помешал бы моей карьере, – сказала она, – скверно оплачиваемой продавщицы.

– Как звали вашего мужа?

– Не ваше дело.

Он снова рассмеялся. У нее возникло чувство, что и сама она развлекается.

– Чем вы занимались до того, как стали работать в книжном? – спросил он.

– Фехтовальщицей была. Преподавала сценическое фехтование.

– Расскажите мне о фехтовании, – сказал он.

– Я его бросила.

– Тогда вы и стали скверно оплачиваемым мулом?

– Нет.

– Что вы делали после того, как были фехтовальщицей?

– Я была мимом.

– Я так понимаю, вы не скажете мне, есть ли у вас дети, – произнес он.

– Нет, не расскажу.

– У меня пятеро, – сказал он. – От трех разных женщин. Женат я был один раз, а с другими женщинами никогда не жил.

– Вы говорите так, будто это к вам не имеет никакого отношения.

– Три девочки и два мальчика, – сказал он.

– В смысле – трое дочерей и двое сыновей.

Он помолчал.

– Да.

– Зачем вы хотите, чтобы я раздевалась полностью, если намерены писать только мое лицо? – спросила она, хоть и знала ответ. Чтобы стала уязвимой, подчиненной, начеку.

– Тела не очень интересны. Вариации одного и того же. Плоть, свисающая с кости. Ирония в том, что напоказ мы выставляем лица – самую личную часть нас. Думаем, будто помним или узнаём лицо, но оно – всегда иное.

То было его фирменное замечание, она далеко не раз читала это в журналах.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Потому что от этого вам хочется спрятать что-то еще, а оно выступает у вас на лице. И тогда мне приходится обнаруживать, что это такое, – сказал он.

– Это вас развлекает.

– Это меня интересует.

– А если я снова захочу одеться?

– Тогда я немного рассержусь, потому что у нас был договор, и я уже начал. Но я все равно заплачу вам за остаток дня, и мы распрощаемся.

Она поразмыслила над тем фактом, что это – единственный раз, когда она разделась для мужчины почти за три десятка лет, что ее тело, вообще-то, уже не имело к ней никакого отношения, что она теперь может отложить денег на поезд, навестить Анну.

– Я сдержу слово, – сказала она.

– Я рад.

И она осознала, что он только что измерил мысли по ее лицу, а она даже не заметила.

– Когда мои дети учились в университете, – солгала она, – я стала подмастерьем в пекарне. Все те годы выбираться из постели при звуке будильника, проверять, что они готовы к школе, учебники сложены, обеды с собой, носовые платки, обувь в мешочке, если дождь. Столько утр я считала, будто жду не дождусь, когда наконец-то можно будет выспаться, оставить свои мысли при пробуждении при себе, а потом, когда они уехали учиться, я все равно просыпалась на рассвете и вскакивала с кровати, чтобы избежать ужаса, отчаяния, никчемности. И вот я нанялась в местную пекарню, что могло быть лучше в четыре часа утра, чем устанавливать противни, учиться работать на здоровенных мешалках?

– Это случилось до того, как вы взялись работать в книжной лавке?

– Да, задолго. В промежутке я разводила лошадей, преподавала скоропись и объявляла поезда на железной дороге.

– Из-за вашего зычного голоса.

– Нет.

* * *

Анна согласилась работать в больнице в пяти часах езды. Они договорились, что Хелена останется до тех пор, пока Анна не поймет, нравится ей это или нет, – если это окажется ошибкой, сможет вернуться домой. Разумно было пока не отказываться от квартиры и от ее работы, пока Анна не будет уверена, что хочет остаться.

Разговаривали они раз в неделю, обычно до ужина. Хелена слушала о квартирной хозяйке Анны, о завотделением, о ее сослуживцах. Вскоре Анна завела себе друзей и не всегда возвращалась домой к ужину – вместо этого они разговаривали перед сном, в сотнях миль друг от дружки. Перед тем как повесить трубку, Анна планировала, когда они поговорят в следующий раз – за ужином или перед сном. Дорогие минутки. Спокойной ночи, дорогая моя, спокойной ночи, мама, спокойной ночи, спокойной ночи.

А затем – долгая бессонная ночь, за чтением книжек целиком, позаимствованных в магазине и возвращаемых на следующее утро. Ненавистно видеть часы – 3 часа, 4 часа. Обжигающий кошмар. Чтение в постели – искусство точное: знать нужную мощность в ваттах, достаточно высокую, чтобы при ней читать, достаточно низкую, чтобы заснуть с невыключенным светом, выбирать книги не по содержанию, а по размеру и весу, знать точную позу на кровати, чтобы книга не соскользнула, не стукнулась о пол и снова тебя не разбудила.

* * *

Мы проснулись утром средизимнего тумана. Из окна над нашей кроватью увидели, что окружающие здания исчезли.

– Горы в саване дымки…

– Пройдет по крайней мере две недели, прежде чем прибудет спасательная партия…

– Придется питаться человечиной…

– И согреваться телесным теплом…

Порой ты закрывал ателье рано и проскальзывал наверх, найти меня.

Найди меня, Джон.

В предместье Парижа есть один сад, которого я никогда не видела. Квадратный деревянный стол и кованые стулья, обветренные десятками лет, лилии, гнущиеся под дождем. В нашей постели ты описывал этот сад; я почему-то плакала. То было место, восхитительно знакомое, как будто я знала его давным-давно и держала его – всегда – близко в памяти. Затем я подумала, что это может быть воспоминание о будущем, о том, что нас ожидает. Но я тогда не знала, что это был наш последний день. Окно стояло открытым, и нам были слышны деревья.

Места, описанные возлюбленным, не похожи ни на какие другие места на земле. Узнавать эдак вот город – изгибы бульваров, каналы, карнизы над головой – в объятиях нагишом, роскошь слушать, пока слушает твоя кожа. Город проскальзывает