Раскольники - Владислав Клевакин

Федька кивнул.

– А сколько нам еще до той пустыни идти? – поинтересовался Федька. – Вдруг воевода спросит, сколь осталось идти.

– Передай, версты три, не более, – ухмыльнулся старшина.

Федька кивнул головой:

– Это я мигом.

Федька засверкал каблуками стрелецких сапог. Пищаль и саблю он передал товарищам, чтобы сподручнее было бежать. Перекрестился и рванул.

– Быстро добежит, – успокоил себя старшина.

– Молодой, – согласились с ним стрельцы.

Два десятка стрельцов молча расположились меж рыжих сосен, переглядываясь меж собой и ожидая знака от старшины. Сюда уже не долетал морской ветер, и сразу сделалось душно, несмотря на крышу от крон деревьев. Сосновые иголки пахли свежей смолой.

– Я в отрочество свое, – начал тихо один стрелец, – помогал отцу смолу собирать. Из местных мы, из поморских.

– И куда ты с батькой смолу ту девал? – с усмешкой поинтересовались товарищи.

– Ясно дело, суда чинил! – степенно заявил стрелец.

– А мы думали, жинке позади сарафан мазал, чтобы к соседу не сбежала.

Ни разу не уязвленный стрелец из поморов только махнул рукой. Сороки уже успокоились, и старшина дал знак осторожно выбираться на дорогу.

– А если холопы вырываться будут? – тревожно поинтересовался стрелец из поморов.

Старшина резко обернулся и цыкнул на него. Стрельца из поморов тут же догнал московский дьяк и дернул костлявой ладонью за рукав кафтана.

– Ежели вырываться будут, то держи их и вяжи. На что вам воевода веревки дал?

Стрелец молча покачал головой, соглашаясь с дьяком. Стрелять приказа не было.

– Попробуем миром обойтись, – поддержал дьяка старшина.

Старшина маленького отряда стрельцов, что все ближе подходил к Филипповой пустыни, был воякой старым и умудренным опытом.

«Надо было бы и сабли в лагере оставить, – размышлял он по дороге. – Чай не с войском сражаться идем. Холопы монастырские, может, и не холопы вовсе, но к монастырю отношение имеют. Не может монастырь без работников. На заезжих купцах не заживешь. Сами иноки уже третий месяц за стенами безвылазно сидят. Сидят, как пни, и переговорщиков не шлют. Ведают монахи то, что воевода Волохов не ведает».

Вышли на открытое место. С моря подул свежий ветер и согнал прочь стаи гнуса. Стрельцы заулыбались. У стрельца-помора вся рожа красная от укусов.

– В лагерь возвернемся, залечит лекарь.

Впереди маячила темная стена леса.

– Где-то там, – улыбнулся старшина.

– Там, там, – тихо заверещал дьяк. – Там у них и часовенка деревянная, и прямая дорога через лес до деревни.

– А ты откуда знаешь? – удивился старшина.

Дьяк остановился и почесал редкую бороденку. Борода дьяка была не пойми какого цвета. Присутствовала в ней и седина, пробивался и черный волос, но все же седых волос было больше.

– Был я послушником при Соловецком монастыре, – оскалившись, начал дьяк. – Все в здешних местах знаю. Все помню. Вот и возвернулся. – Он натянул на себя зловещую ухмылку.

Старшине на миг показалось, словно и не дьяк рядом с ним вышагивает, а сам черт дорогу к святым местам указывает. Только черт этот в личине дьяка и рясе.

– Что-то ты зол на монастырь соловецкий не в меру, – предположил старшина, поправляя широкий кожаный ремень.

– Есть за что! – фыркнул дьяк.

– Не поделишься, отче, чем тебя здешние монахи обидели? – поддержал старшину какой-то стрелец из строя.

– Это ты у меня исповедоваться должен, а не я у тебя.

Дьяк еще раз недовольно фыркнул и отстал от строя. Он стоял посреди грунтовой дороги, усыпанной желтым песком, и смотрел в небо. Затем он неестественно дернулся и бросился догонять стрельцов. Впереди уже маячил густой ельник.

Дьяк Леонтий десятью годами ранее подвизался в Соловецкой обители послушником. Характер он имел скверный. К учению радел, но и гордыню имел немалую, за что братия монастырская его недолюбливала.

– Придерживаемся мы отческого благочестия, – говорили монахи. – Ты же, Леонтие, в гордыне погряз. На службу вечернюю не спешишь, святое причастие пропускаешь. Зачем ты здесь?

Беседы с настоятелем ни к чему не приводили.

– Не быть тебе монахом! – как отрезал Никанор.

Леонтий затаил злобу, которой на острове в студеном море и выплеснуться-то некуда. Собрал свою котомку Леонтий и тронул в Москву. Прошел мимо своего села, откуда знатные беломорские мореходы происходили. Даже не зашел проведать. Злоба песком на зубах скрипела.

Закончив общий молебен, крестьяне стали собираться в обратный путь. Заскрипели телеги, зафыркали лошади. На лесной поляне вновь раздались девичьи крики. Елеазар молча стоял у дверей своей хижины, с благостной улыбкой наблюдая за суетой мирских.

Перед ним вновь возник староста Матвей и, упав на колени, бросился лобызать руку.

– Полно тебе! – успокоил его старец. – Ступай со всеми.

Матвей поднял голову вверх и попытался заглянуть старцу в глаза.

– А она, дочь моя, – сиротливо протянул он, – она больше не того?

Матвей до сих пор не верил своим глазам и сомневался в силе чудотворной молитвы старца. Аще привезут братья Ульяну в дом, а на следующий день бесноватость вернется? Именно этот вопрос прочитал Елеазар во влажных глазах старосты.

– Ступай и не печалься, ибо сказано в Писании: «И сказал Господь Петру, протягивая ему Свою руку: „Маловерный! Зачем ты усомнился?“»

Матвей согласно закивал головой и отстранился от руки. Как тут возразишь? Слезы у старосты стали высыхать, а уголки губ поднялись. Матвея обнадежил такой ответ. А точнее, счастье вновь вошло в его сердце, и Матвей очень надеялся, что в этот раз навсегда. Ульяну отдадут замуж, и все в его жизни покатится привычной чередой.

От лесной поляны, где крестьяне загодя скосили поднявшуюся траву, исходил запах свежести и благоухания. Солнце медленно двигалось на запад, оставляя тени там, где еще недавно красило золотом стволы деревьев. Елеазар улыбался. Скоро здесь станет тихо, и он вновь сможет взять в руки молитвослов и Псалтырь, занять свою жизнь тем, ради чего он принял постриг. Но крестьяне не так торопились, как хотелось бы убеленному сединами старцу.

К нему подбежал Макарка и потянул его за рукав.

– Я в обитель иду, отче, – быстро протараторил он. – Напиши настоятелю, в чем имеешь нужду, я принесу.

Старец потрепал мальчишку по голове.

– Ничего писать не надо, – улыбнулся Елеазар. – На словах передашь. Все как прежде.

Макарка кивнул головой и улыбнулся:

– Завтра на зорьке возвернусь, отче. Жди.

Елеазар открыл Псалтырь на сорок пятом псалме. За маленьким оконцем хижины ухнул выстрел пищали, завизжали девки и бабы.

– Стрельцы! – разнеслось по пристани.

Елеазар отложил Псалтырь, перекрестился и встал. В хижину влетел испуганный Макарка.

– Святый отче, стрельцы! – отряхивая от хвои рубаху, проревел он.

На глазах