Пылать мне ярко - Молли Эйткен

– Не нужно себя винить, – говорит мой муж.

Он похлопывает меня по плечу и, качая головой, оставляет одну.

Я касаюсь двери каморки кормилицы и вдруг слышу, что за стеной мужской голос мурлыкает какую-то мелодию. Уильям поет нашей дочери. Я и не знала, что он умеет петь.

– Ребенок – забота слуг, – сообщаю я мужу.

В столовой полно шумных гостей: четверо монахов, виноторговец с несколькими своими детьми. Все увлечены собственной беседой и не обращают на меня внимания, хотя я говорю довольно громко.

Он кладет нож, встает и уходит.

Я отодвигаю тарелку. Монах с сопливым носом внимательно на меня смотрит.

– Алиса. Поспи. Прошу тебя, поспи.

– Она мертвая.

На пороге конторы стоит Уилл и держит в руках что-то маленькое.

Я выскакиваю из-за стола, бегу через всю комнату и хватаю его за руки. Он держит маленького серого котенка.

– Мама? – спрашивает он. – Мне скормить ее собакам?

Моя ладонь врезается в его щеку. Он всхлипывает и бросается прочь из комнаты, прижимая мертвого котенка к груди.

– Просто возьми ее, – говорит он.

– Просто посмотри на нее, – говорит он.

– А вот и Роза. Просто погладь ее по спинке.

– Просто покачай ее.

– Она только что уснула.

– Она просто ребенок.

– Она твой ребенок.

– Пожалуйста.

У мясной лавки

– Собственного ребенка боится.

– А вы лицо-то видели?

– Будь это мой ребенок, я б его на снегу бросила.

– Я слыхала, он с ней и не ложится.

– А ребенок от злого духа, что ли?

– Не вижу другого объяснения.

Дочь, о которой я мечтала

В начале она – розовый клубочек у меня в руках, постепенно разворачивающийся и расцветающий в девочку с бровями цвета пламени, которые мне приходится выщипывать. Каждое утро я умываю ее молоком, а после она кормит им кошек у двери в сад. У нее переливчатый и иногда злобный смех. Она на лету схватывает все, что касается денег, тканей и искусства общения, лучше большинства взрослых. Ей, конечно, не достает легкости и миловидности брата, зато в ней есть храбрость и упорство. Вот чем девочка отличается от мальчика. Либо она борется, либо ее съедят. Дочь, о которой я мечтала, борется. Она никогда не выйдет замуж. Ей не нужны мужчины.

Роза

Мы с дочерью разделены. Она оставила фиолетовые полосы на моем животе. Ее тело все еще вялое, как в младенчестве, но она уже не младенец. Ее повсюду носят на руках слуги или я. Ей уже два года, а у нее почти нет волос – жидкие бледные прядки, как у ее отца. Она дрожит от никому не заметных сквозняков. У нее невероятно большие глаза. Они такие же зеленые, как мои, и в этих глазах вечно стоят вопросы, на которые я не хочу отвечать: ты не могла бы, пожалуйста, отложить работу и взять меня на руки? Я сяду к тебе на колени? Погладишь меня по голове? Сколько дней мне осталось? Когда? Когда ты меня покинешь? Пожалуйста, не покидай меня.

Частенько я сдаюсь, бегу к ней, обнимаю, шепчу слова, которые, как мне кажется, ей непонятны. Частенько я посылаю за слугой, чтобы не видеть этих ее умоляющих глаз.

Сентябрь, 1292

Вороны кружат над крышей собора Святой Марии и кричат, кричат, грозно и громко.

Уилл шагает по траве, перепрыгивая через могилы. Он поворачивается, вытягивает руки над головой и широко зевает.

– Ты знала, что пчелы строят дома из воска? – спрашивает он.

– Да.

– А королевы едят своих мужей.

– Кто тебе сказал?

– Роджер, – говорит он. – И представь, мама: только после того, как пчелы-мужчины сделают им детей.

– С ума сойти, – смеюсь я.

– У нас в саду будет улей.

– Вот. – Я показываю на надгробие с высеченным крестом и изящными извилистыми линиями. – Здесь покоится мой отец.

Уилл протягивает руку, наклоняется и читает надпись. Потом считает на пальцах.

– Двенадцать лет как умер, – говорит он.

– А кажется, что не так уж и давно.

– Он был похож на меня? – спрашивает он.

– Да. Почти все его любили.

– А меня отец не любит. С Розой он всегда такой терпеливый, а со мной – никогда.

Я хочу сказать ему, что он прав – отец не любит его, но можно об этом не беспокоиться, ведь он – наследник, и вообще я люблю его больше всех на свете, но он уже с гиканьем мчится к дверям церкви. Он кажется вечно убегающим от трудностей, как ласточка, покидающая Ирландию перед снегопадом. Он – человек радости, который не привязывается к тому, что может его расстроить. Мне нравится это качество, но последние несколько лет я вижу, что Уилл весь сжимается каждый раз, когда отец критикует его неровный почерк или слишком долгую работу над вычислениями. Ежедневно Уилл бежит ко мне спросить, как решить какую-нибудь деловую задачу, которую поставил перед ним отец, и я отрываюсь от своих занятий, чтобы посидеть с ним и обсудить проблему, но обычно он сам приходит к здравому выводу, его нужно лишь слегка подтолкнуть. Я замечала, как он напрягается в присутствии отца. Я замечала, как он выбегает за дверь с Роджером, когда тот приглашает Уилла сопровождать его на собраниях. Я видела, как Уилл сидит и плачет на лестнице, и обнимала его, пока он называл себя болваном, а я горячо возражала, что он умнее многих мужчин, но не все умения заключаются в конторских книгах; большинство нужны в общении с людьми, и я никогда не видела, чтобы кто-то так же искусно умел вызывать улыбки, как он. Я чувствовала, как он, дрожа, прижимается ко мне. Я чувствовала и его неверие, и его надежду.

Теперь он снова идет ко мне через кладбище.

– Не волнуйся, – говорит он, – я позабочусь о Розе, когда ты умрешь.

Я улыбаюсь и говорю «спасибо», а он, как воробей, опускает голову набок, глядя на меня с любопытством и подозрением одновременно. Он умеет читать по моему лицу лучше, чем кто-либо другой. Он знает, что я говорю не то, что чувствую. Он знает, что я пришла сюда побеседовать, но не знает, что именно я хочу сказать.

– Отец никогда не поглядывает на тебя как-то странно? – наконец задаю вопрос я.

– Ты уже спрашивала, мама, – отвечает он. – Я знаю, на что обращать внимание, но он не делает ничего такого. Со мной – никогда.