Тума - Захар Прилепин

вы б, Стёпка, всей гульбой своей, – и сербы твои, и Кривой, и прочие, – за безбородыми сечевиками вослед. Раз зовут они – пособите братам. Они ж за вспомогой пришли. Челом вдарите – круг отпустит. А то и так сбегите, разгуляйтесь. Вам, гляжу, в обыкновенье стало без круга решать… Да и на кругу не все тебя ждут. Иные кричат: тума он был – тумой остался. Кричат, что обасурманился… – Корнила вопросительно глянул на Степана.

– Пусть мне покричат, не слышу издаля, – сказал сквозь зубы, бледнея, Степан.

– А ты, говорю, уходи подале, а оттель и вовсе не слыхать… Да наподольше идите, смотри, – Корнила, повернувшись, поймал конскую узду.

Конь отчётливо ударил о землю копытом.

– …пока Наум не прознал про мирзу и калмыков, – закончил Корнила, и махом взлетел в седло.

Степан желал бы поблагодарить крёстного, но тот, не прощаясь, крикнул: «Н-но!» – и пошёл рысью.

Корнила не желал больше его видеть.

XV

…сквозь струящийся, легчайший снег Степан пересёк лаврский двор.

Всякий раз, крестясь на золотые, в снежной замяти, купола, вспоминал он рыжую бороду попа Куприяна.

Вышел через врата Троицкой церкви, мимо утонувшего в заснеженных садах ворот Вознесенского монастыря, где, в глубине двора, зазвенел цепью колодец.

Двинулся, лёгкий, как всегда после молитвы, к ночлегу.

Привязанный к столбу саврасый с пёстрой гривой трогал губами снег. На седле его уже скопилась белая подушка.

Помаргивал ближними и дальними огнями, будто плыл под снегом, покачивая деревьями многих садов своих, чудный град Киев – все пять его, соединённых друг с другом, крепостей: четыре – на высоком гористом правом берегу Днепра, и Подол, куда шёл Степан, лежащий в низине, у киевских, поросших густым лесом гор.

Покачивался за спиною Успенский собор, с приделом Иоанна Богослова с одной стороны, и, с другой, приделом святого Стефана, куда ноги всякий раз сами несли его.

Темнели в снежном трепете Дальние и Ближние пещеры Лавры, куда ходил дорожкой через овраг, видя бестрепетные виноградники на склоне горы.

Чадили стоящие там монашеские, крытые тёсом кельи.

Грузно застыли колокола, неизменно навешенные при всех городских воротах – Золотых, Львовских, Киевских, Печёрских, Софийских.

И мрела незримая, одинокая Софийская, со свинцовым куполом, церковь в Большом городе – с ликом Марии высотою во всю церковь, – куда ходил молиться о матери.

Даже во тьме плотники, согласно повеленьям московских воевод, стучали топорами, крепя стены выжженных, поломанных острогов, покрывая башни лубьём.

И дымили огромные печи, обжигавшие кирпичи для новых стен и новых киевских руських храмов.

Со своими казаками жил Степан в корчме под горой, меж деревянных складов и купеческих камор, привыкнув к застоявшимся запахам рыбной гнили и дёгтя, в недалёком соседстве от всех семнадцати церквей Подола, и от многих местных вертепов, и от притонов, где украинных мест лиходеи ни про какую войну и не ведали, творя воровство своё и при шляхте, и при боярах.

Поначалу путь его был люден – навстречу шли монахи, богомольцы, шелудивые в отрепьях. Два хмельных криворотых стрельца, не стесняясь, пели похабную песню…

…и вдруг кончилось всё, и только две спины остались впереди, и расслышалась русская речь. По ферязям судя, были то люди знатные – а шли пешими.

– …за Днепром далеко не уедешь, – говорил один.

– Отчего? – спрашивал второй.

– Партизанят воровские людишки.

– Местные?

– А какие ж. Не с эфиопий. И мужики-малоросы, и посадские, и шляхта, и ремёсел всяких люди нынче ретиво возжелали православного царя прогонять вспять.

– За что ж?

– Московский царь велел униатские храмы закрыть все. И закрыли. Униатских попов люди наши хватают да утаскивают, и те навек пропадают. Как нынче говорят здесь: поприехали руськие попы, злее злых, хуже бояр московских. Бояре ж наши тоже славны – людишек тут воруют повсюду, и в рабы обращают. Русские воинники сильначают жёнок, а мужиков-малоросов побивают.

Второй, не смолчав, ответил издевательски:

– Возрыдать изготовился, молви ещё слово, и завоплю, как Иов.

– Мыслишь, вру?

– Мыслю, брат, ум твой – что у дитяти. И не серчай на меня за то… Брань – завсегда брань. Униатские церкви мы позакрывали? А униаты чего, пока мы не явились сюда, деяли? Православный люд с большой ложки мёдом угощали? Али нет, не угощали, а сами люд православный поедом жрали? Так, значит, и поделом им. Людишек наши бояре умыкают, в рабы обращают? А у шляхты иной порядок был? Они ль рабов не имели? Рабы на то и рабы, их таскают за чубы… Сильначают, говоришь? Ну так укажи, в какой стороне не сильначают, а то мест таких не припомню. Где меч оголили, там и девке подол задерут. Прятать надо своих девок, московское воинство кормить сытно, вышитые рушники подавать, в ноги кланяться, не перечить. И молиться, чтоб всё прекратилось… А воровских тех людишек на правом берегу – вешать надо!

Говоривший ту речь, заслышав шаги за спиной, оглянулся и стал.

Разин узнал князя Семёна Пожарского. Тот держал ладонь на пистоле.

– Кто таков? – спросил князь, оглядывая Разина, и уже догадываясь – по бархатному синему кафтану его, по красному поясу, по кривой сабле, по червчатым, с узором на голенище остроносым сапогам, по неспешно снятой волчьего меха шапке, – кого видит.

– Казак Войска Донского, Степан сын Тимофеев, охотник руського воинства, иду до корчмы, где стали мы с десяткой моей…

– Ступай мимо! В карауле мне надобности нет, казак… – велел князь без грубости.

…с чего-то повеселевший, Степан заторопился дальше, чувствуя снег на щеках и ловя его губами.

Мимо катили фуру сена. Лошадь притомлённо скалилась.

Прогромыхала бричка.

Из снега, зашумев, как взлетающая птица, выкатился Фролка Минаев, схватил, шутя, за руки:

– А обхитрил Стёпку! А не приметил меня! А стоял на пути!

Минаев был весело хмелён.

– Срублю в другой раз, – сказал Степан равнодушно, выдёргивая рукав жупана из фролкиной руки. – И полтулова у тебя останется без полтулова…

– Погляди-им!.. – не согласился Фролка. – А всё потому, что заговор знаю. Как прочту, так и невидим становлюсь, – пояснял он, торопясь и скользя следом. – Любая нечисть мимо пройдёт, не распознает.

– Ты ль нечисть видел? – спросил Степан.

– Кто же её не видал? – оскалился Фролка, задирая лоб к густо вызвездевшему небу.

– Кто ж? Я, – сказал Степан.

– Да не городи, – опять схватил его за локоть Фрол. – Все видали. Устинка чертей родила, разве не видал?

– Не видал. Щенков, видал, выкармливала, омрачась. Суку умучали Пахома Олексеева выкормыши, а щеняты остались. С ними и возилась, дура неплодная.

– Да ну тя, Стёп.

– Ежли все видали нечисть, пусть полонят и приведут поглядеть, – лениво отругивался Степан. – Брали