Герой советского времени. История рабочего - Георгий Калиняк

Это для нас сочиняли музыку Прокофьев, Мясковский, Шостакович, Кабалевский, Дунаевский.

Это для нас пели чудесные песни: Барсова, Обухова, Нежданова, Пирогов, Козловский, Рейзен, Михайлов, Лемешев, а Флиер, Гилельс, Ойстрах прославляли нашу Родину на международных конкурсах музыкантов.

Для нас невесомо порхали Уланова, Дудинская, Чабукиани и божественно лицедействовали Станиславский, Качалов, Тарасов, Ермилова, Москвин, Книппер-Чехова, Хмелев, Черкасов, Корчагина-Александровская (тетя Катя).

И для нас начал свое победоносное шествие по эстрадам теа-джаз Леонида Утесова.

С устройством на работу Леванта и меня завершилось трудоустройство всех одноклассников-витебчан на Ленинградской земле. Женечка трудилась электромонтером на текстильной фабрике.

12

В декабре 1930 года была объявлена мобилизация двадцати пяти тысяч комсомольцев на лесозаготовки. Леса нужно было много на новостройки пятилетки и на экспорт, для пополнения валютных фондов. Я был секретарем комсомольской ячейки цеха, и когда получил указание комитета комсомола о выделении одного человека на лесозаготовки, решил ехать сам. Я чувствовал, что там будет трудная обстановка.

В конце декабря в количестве двадцати человек мы прибыли на четырнадцатый разъезд Мурманской железной дороги, где находилась дирекция леспромхоза. На другой день отправились в глубинку на место своей работы. Там, в семи километрах от железной дороги, находилось одно из отделений леспромхоза. Туда можно было добраться только зимой, когда болота и озера скует крепкий карельский мороз. Только тогда можно было прокладывать дороги, поливать их водой и по таким «ледянкам» вывозить лес на биржу, находившуюся у железной дороги.

Поселились мы в бараке. Спали на двухэтажных нарах. На работу выезжали с таким расчетом, чтобы по приезду в лес начало немного светать. Если было тихо, то серебристо-белые чащобы встречали нас полумраком, настороженно, молчаливо. Даже звериных следочков не было в этом застывшем лесу.

Но если гулял ветер, то шатровые вершины сосен угрожающе раскачивались, бросались комьями снега в непрошенных пришельцев. Тревожно переговаривались между собой могучие великаны; предвидя свою горькую судьбину, свою смертушку, деревья навечно прощались друг с другом.

И сразу навалились на нас трудности. По молодости никто из нас не был лесорубом. И мало кто умел запрягать лошадей и управляться с ними. К тому же в Ленинграде в дирекции «Кареллеса» нам сказали, что мы будем работать десятниками. А тут дают пилу и топор в руки и предлагают валить лесных великанов.

А как подойти к могучей сосне, если снегу по пояс, и как и куда валить ее, если в лесу гуляет ветер, которому наплевать на все наши потуги. Когда дерево начинало дрожать и чуть клониться в одну сторону, мы быстро вытаскивали пилу из разреза, ложились на снег и откатывались от сосны в разные стороны. Предугадать куда упадет дерево, было невозможно. Ветер как хотел, так и направлял падение. Дерево клонится все больше и больше. С него слетает туча снега. От глухого удара о землю поднимается встречный снежный вихрь, и нужно было ожидать, когда уляжется эта метель, чтобы увидеть, как лежит кряж. И когда разделан великан, как его вывезти к дороге (трелевать). Лес стоял на каменистых холмах, и люди и лошади проваливались между камней; иногда нога так застревала, что приходилось жертвовать валенком. Его нельзя было вытащить. Только в полной темноте мы возвращались домой с задубелыми брюками и ватниками. Сушились тут же, где спали, хотя сушилки в бараках были, но они не были оборудованы.

Сильно мучила пища. Завтракали мы рыбным супом, заправленным пшеном и пшеничной кашей с той же рыбой. Это же меню было на совместный обед и ужин. Так мы питались каждый день вплоть до отъезда в Ленинград. Рыба, которую повариха закладывала в котел, была такая соленая, что не помогала выживанию. В результате, от соленого нас мучила изжога. При работе в лесу внаклонку, дело доходило до рвоты.

Все эти тяготы вызывали недовольство и нарекания. Было выдвинуто предложение бросить все и уехать в Ленинград. Пришлось [мне] как секретарю комсомольской ячейки, которую я организовал из прибывших ребят, здорово покрутиться, чтобы одолеть эти настроения, не допустить общего бегства.

И все же мы не избежали потерь. Шесть комсомольцев уехали в город. Оставшиеся девятнадцать товарищей до конца сезона трудились в лесу.

Через несколько дней после нашего приезда состоялось общее собрание трудящихся нашего отделения (300 человек), где меня избрали председателем рабочкома – прибавилось еще больше заботы. Пришлось начинать войну с директором леспромхоза.

Это был страшно упрямый мужик. Высоченного роста. Худощавый. Черноволосый. С клокочущим всеми страстями голосом, он наводил страх на всех штатных и завербованных работников; последних было абсолютное большинство.

После первого столкновения с директором я понял, что переспорить его невозможно, этого хохла, бывшего командира полка буденновской конницы.

Нужно было не рубиться саблями, а брать директора тихо, показным безразличием к его чину. Нужно было делать вид, что парадом командую я, избранный народом. А он для меня – такой же член профсоюза, как и все, а уже после – директор большого хозяйства.

Как всякого директора, имеющего сезонный состав рабочих, его интересовал только план и еще раз план. Остальное его мало интересовало. И когда я потребовал достройку клуба, тюфяки с соломой и дооборудование сушилок, то Павлюченко поднял такой хай, что рядом стоящих как ветром сдуло.

Когда директор наконец выдохся, я сказал, что повторять не буду и ушел. Оказалось, такая тактика была самой действенной, и требования начали выполняться.

Особенно смешным был разговор, когда я потребовал снабдить всех поварих марлей. Дело в том, что хотя мы и жили на воде как в Венеции, но проточной воды у нас не было. Брали воду из застойных водоемов, а там и зимой резвится тьма мелкой живности: всяких жучков, паучков и прочих жителей подводного царства. Чтобы избавиться от этого бесплатного приложения, и нужна была марля.

Вот тут директора понесло. Он, как Демосфен, начал обвинять меня во всех смертных грехах. И в том, что я гнилой интеллигент, и в том, что из-за таких как я страна не выполнит пятилетку… И еще много подобного было выплеснуто из ушата красноречия на мою профсоюзную голову.

Я спокойно слушал эту филиппику и весело смеялся про себя. В итоге поварихи получили нужную марлю.

По профсоюзным делам приходилось бывать в разъездах. К тому же районный центр Медведиха (Медвежья Гора) назначил меня председателем комиссии по чистке соваппарата (была и такая чистка). И это тоже требовало разъездов.

Конюх запрягал мне лошадь, которая по старости уже не могла работать в лесу. Это был лошак с неопределенного цвета шерстью, с разбитыми копытами, забывший свою молодость и философски мудро взиравший на суетной мир.

На обратном пути, налюбовавшись световой симфонией северного сияния, я подвязывал вожжи к саням и, поудобней устроившись в сене, спокойно засыпал, зная, что верное лошадиное сердце не собьется с пути и довезет меня до дома.