Мой отец Абдул-Хамид, или Исповедь дочери последнего султана Османской империи - Шадийе Османоглу

Цифры и даты стерлись из моей памяти. Кажется, спустя полтора годапосле смерти моего супруга объявили Республику^[36]. В течение недели нам сообщили, что мы должны покинуть страну. Сердце мое еще кровоточило, а обстоятельства вновь вынуждали меня отправиться в путь, далеко от драгоценной Родины, далеко от могил дорогих мне людей… Такое горе было тяжелее многих несчастий. Друзья снова не оставили меня одну в этом смятении: всю неделю, данную мне на сборы, они оставались рядом, поддерживая и помогая.

Когда я, навеки покидая родной дом, мое семейное гнездо, где я была так счастлива, ненадолго остановилась у ворот, то заметила, что жандармы из полицейского участка напротив с уважением склонили передо мною головы. Этот поступок тронул меня до глубины души, и я часто вспоминаю о нем.

Друзья отправились на вокзал заранее. Я выехала следом, спустя какое-то время оказавшись в Сиркеджи. Тяжелое чувство расставания вновь захватило меня… Прощание, слезы, поезд, уходящий в никуда…

Закон этого бренного мира таков: счастье обесценивается с наступлением горестных времен. В те годы моей дочери едва исполнилось четыре. И я понимала, что вся моя жизнь и все мое счастье связаны только с ней. Чтобы выжить в этом мире, нельзя быть слишком чувствительным, нельзя тонко чувствовать и нельзя самозабвенно любить! Но сделать это непомерно сложно. Жизнь каждого человека — это борьба. И невозможно вести ее, не поранившись. Необходимо наполнить сердце храбростью. Ибо наша жизнь есть не что иное, как один большой ненаписанный роман.

Я эмигрировала во Францию и арендовала второй этаж виллы в деревне Лоренси в двадцати минутах езды от Парижа. На третьем этаже жили хозяева дома. После случившегося со мной прошло слишком мало времени — боль не покидала меня, а поэтому я очень нуждалась в компании большой семьи.

Вскоре после поспешного отъезда из Стамбула с минимумом багажа привезли прочие мои вещи и пианино. Семья, у которой я жила, была одной из самых старых семей в Лоренси. Мы хорошо поладили, и они во многом мне помогали.

Та семья водила огромное множество знакомств. Так круг моего общения расширялся, друзей становилось больше. К своим тридцати трем годам я все еще самозабвенно увлекалась музыкой и поэзией. В свободное время я, вороша в памяти обрывки воспоминаний, наигрывала знакомые мелодии. Мелодии, которые любил мой отец. Слезы застилали мне глаза, и я, не в силах различать клавиши, захлопывала крышку музыкального инструмента.

Меня ни на минуту не оставляли одну: приемы следовали один за другим, и встречи, будоража мою израненную душу, наполняли жизнь каким-то особенным очарованием. Новые знакомые относились ко мне бережно и внимательно: я безоговорочно доверяла им, находясь в том приятном состоянии выздоровления, которое, как правило, следует за тяжелой затянувшейся болезнью. К примеру, были среди них и такие люди, кто мог с необычайной чуткостью прочувствовать мое настроение. Несмотря на терзания, разрывавшие мое сердце, я отзывалась на их прелестные шутки с тенью улыбки на обескровленных губах.

Среди этих людей был и тот, кому я уделяла чуть больше внимания, чем остальным. Его супруга скончалась, и он, вместе с четырьмя детьми, жил на соседней вилле. Он часто навещал нас. Мой новый друг прекрасно пел. Помню, как я играла ему на фортепиано арии из опер, а он пел своим прекрасным тенором.