Петр Первый - Алексей Николаевич Толстой

– Люди какие все здоровые, на башне-то их увидишь – ужаснешься, – негромко говорил Апраксин Аниките Ивановичу Репнину, обмахиваясь шляпой. – Сам теперь видишь, что я вытерпел в усть-Нарове один-то, с девятью пушками, когда на меня флот навалился… А этот, длинный, – в трубу глядит, – ох – какой вредный человек… Перед самым вашим прибытием я с ним встретился в поле, хотел его добыть… Hy где же…

– Кто этот высокий на башне? – хрипло спросил Петр Алексеевич.

– Государь, он самый и есть, генерал Горн, нарвский комендант…

Едва Апраксин выговорил это имя – Александр Данилович толкнул коня и поскакал по лугу к башне… «Дурак!» – бешено крикнул вслед ему Петр Алексеевич, но он за свистом ветра в ушах не слышал. Почти у самых ворот осадил, сорвал с себя шляпу и, помахивая ею, заголосил протяжно:

– Эй, там, на башне… Эй, господин комендант… Выпустим вас из города с честью, со знамена, ружья и музыкой… Уходи полюбовно…

Генерал Горн опустил трубу, вслушиваясь, что кричит ему этот беснующийся на белом коне русский, разряженный, как петух. Обернулся к одному из шведов, должно быть, чтобы ему перевели. Суровое, стариковское лицо сморщилось, как от кислого, он перегнулся через край башни и плюнул в сторону Меньшикова…

– Вот тебе мой ответ, глупец! – крикнул. – Сейчас получишь кое-что покрепче.

На башне обидно захохотали шведы. Блеснул огонь, взлетело белое облачко, – ядро, нажимая воздух, с шипом пронеслось над головой Александра Даниловича.

– Э-э-э-й! – закричал с холма Аникита Иванович Репнин тонким голосом. – Плохо стреляете, шведы, пришлите нам пушкарей, мы их поучим…

На холме тоже враз засмеялись. Александр Данилович, который знал, что ему все равно не миновать плетки от Петра Алексеевича, вертелся и прыгал на коне, махал шляпой и скалил зубы шведам, покуда второе ядро не разорвалось совсем рядом и конь, шарахнувшись, не унес его прочь от башни.

Окончив объезд крепости, сосчитав на стенах по крайней мере до трехсот пушек, Петр Алексеевич на обратном пути свернул к памятному домику, слез с лошади и, велев всем ждать, позвал Меньшикова в ту самую комнату, где четыре года тому назад он пожертвовал стыдом и позором ради спасения государства русского. Здесь тогда была хорошая печь, сейчас валялась куча обгорелого кирпича, на полу – грязная солома, – видимо, сюда загоняли овец и коз на ночь. Сел на подоконник разбитого окошечка. Алексашка виновато стоял перед ним.

– Запомни, Данилыч, истинный бог – увижу еще твое дурацкое щегольство, шкуру спущу плеткой, – сказал Петр Алексеевич. – Молчи, не отвечай… Сегодня ты сам себе выбрал долю… Я думал: кому дать начало над осадным войском, – тебе или фельдмаршалу Огильви? Хотелось в таком деле предпочесть своего перед иноземцем… Сам все напортил, друг сердешный, – плясал, как скоморох, на коне перед генералом Горном! Срамота! Все еще не можешь забыть базары московские! Все шутить хочешь, как у меня за столом! А на тебя Европа смотрит, дурак! Молчи, не отвечай. – Он посопел, забивая трубочку. – И еще – второе: посмотрел я опять на эти стены, – смутился я, Данилыч… Второй раз отступить от Нарвы нельзя… Нарва – ключ ко всей войне… Если Карл этого еще не понимает, – я понимаю… Завтра мы обложим город всем войском, чтобы птица оттуда не пролетела… Через две недели придут осадные пушки… А дальше как быть? Стены крепки, генерал Горн упрям, Шлиппенбах висит за плечами… Будем здесь топтаться – накличем и Карла из Польши со всей своей армией… Город брать нужно быстро, и крови нашей много лить не хочется… Что скажешь, Данилыч?

– Можно, конечно, придумать хитрость… Это – дело десятое… Но раз фельдмаршал Огильви здесь голова, пусть он уж по книгам и разбирает, – что к чему… А что я скажу? Опять глупость какую-нибудь – тяп да ляп – по-мужицки. – Меньшиков топтался, мялся и поднял глаза, – у Петра Алексеевича лицо было спокойное и печальное, таким он его редко видел… Алексашку, как ножом по сердцу, полоснула жалость. – Мин херц, – зашептал он, перекося брови, – мин херц,„ну – что ты? Дай срок до вечера, приду в палатку, чего-нибудь придумаю… Людей наших, что ли, не знаешь… Ведь нынче – не семисотый год… Не кручинься, ей-ей…

2

В просторном полотняном шатре заботами Нартова, так же как и в петербургском домике, были разложены на походном столе готовальни, инструменты, бумаги, военные карты. Через приподнятые полотнища, как из печи, дышало жаром земли, и – хоть уши затыкай просмоленной пенькой – востро, сухо трещали в траве сверчки.

Петр Алексеевич работал в одной рубашке, распахнутой на груди, в голландских штанах – по колено, в туфлях на босу ногу. Время от времени он вставал из-за стола, и в углу шатра Нартов выливал ему на голову ковш ключевой воды. За эти дни нарвского похода, – как и всегда, впрочем, – накопилось великое множество неотложных дел.

Секретарь Алексей Васильевич Макаров, незаметный молодой человек, недавно взятый на эту службу, стоя у края стола, у стопки бумаг, подавал дела, внятно шелестя губами, – настолько громко, чтобы заглушать трещание сверчков. «Указ Алексею Сидоровичу Синявину ведать торговыми банями в Москве и других городах», – он тихо клал перед государем лист со столбцом указа на левой стороне. Петр Алексеевич, скача зрачками по строкам, прочитывал, совал гусиное перо в чернильницу и крупно, криво, неразборчиво, пропуская за торопливостью буквы, писал с правой стороны листа: «Где можно при банях завести цирюльни, дабы людей приохотить к бритью бороды, также держать мозольных мастеров добрых».

Макаров клал перед ним новый лист: «Указ Петру Васильевичу Кикину ведать рыбные ловли и водяные мельницы во всем государстве…» Рука Петра Алексеевича с кляксой на кончике пера повисла над бумагой:

– Указ кем заготовлен?

– Указ прислан из Москвы от князя-кесаря на вашу, милостивый государь, своеручную подпись…

– Дармоедов полна Москва, сидят по окошечкам, крыжовник кислый жрут со скуки, а для дела людей не найти… Ладно, поиспытаем Кикина, заворуется – обдеру кнутом, – так ты и отпиши князю-кесарю, что я в сумнении…

– Из Питербурга с нарочным, от подполковника Алексея Бровкина донесение, – продолжал Макаров. – Прибыли из Москвы от Тихона Ивановича Стрешнева для вашего, милостивый государь, огорода на Питербургской стороне шесть кустов пионов, в целости, да только садовник Левонов, не успев их посадить, помре.

– Как – помре? – спросил Петр Алексеевич. – Что за вздор!..

– Купаясь в Неве, – утонул…

– Ну, пьяный, конечно… Вот ведь – добрые люди не живут… а гораздо был искусный садовник, жалко… Пиши…

Петр Алексеевич пошел в угол палатки – обливать голову и, отфыркиваясь, говорил Макарову, который, стоя, ловко писал на углу стола:

– «Стрешневу… Пионы ваши получены в исправности, только жалеем, что мало прислал. Изволь не пропустить времени – прислать из Измайлова всяких цветов и больше таких, кои пахнут: канупера, мяты да резеды… Пришли садовника доброго, с семьей, чтобы не скучал… Да отпиши, для бога, как здравствует в Измайлове Катерина Василефская с Анисьей Толстой и другие с ними… Не забывай об сем писать чаще… Также изволь уведомить, как у вас с набором солдат в драгунские полки, – один полк возможно скорее набрать – из людей получше – и прислать сюда…»