Кромка льда - Анна Юрьевна Приходько

Пётр Александрович вздохнул.

– Ты ничего не понимаешь, Гена… Ничего…

* * *

– Тамара! Сколько тебя ждать? – недовольно кричала пожилая женщина, стоя с охапкой белья под мышкой.

На крыльце возилась с обувью девочка.

– Бабуль, я уже иду, с завязками запуталась.

– Запуталась она! Поторапливайся.

Девочка подошла к бабушке и сказала:

– Простите меня, Марфа Игнатьевна, я совсем забыла о времени.

Тамара всегда обращалась к бабушке официально, когда в чём-то провинилась.

– То-то же, Тамара! Учись быть главнее своих действий. Думай наперёд, чтобы не оказаться лицом в грязи. И никогда не сутулься, ты же девочка!

Путь до речки был долгим. Минут тридцать неспешным шагом.

Тамара и Марфа Игнатьевна ходили не той тропой, которая была ближе, а той, что дальше.

Бабушка ненавидела односельчан. И если на дальней тропе случайно встречалась с кем-то, пренебрежительно отводила голову, а потом говорила Тамаре:

– Ужасный человек! Посмотри на его руки! Они же отвратительно выглядят! Тамара, никогда не выходи замуж за того, у кого ногти не подстрижены аккуратно. Это же так грязно, так отвратительно. Тамара! Никогда не выходи за такого.

Тамара о замужестве не думала. Она рассматривала придорожные цветы, бегала за бабочками, пыталась поймать стрекоз и постоянно слышала:

– Тамара, не лезь в траву! Тамара, не трогай бабочек, их пыльца может повредить кожу! Тамара, там лужа! Тамара!

И так было всегда.

Речка Сухонькая медленно несла свои воды. На ней редко было неспокойно. Обычно волновалась она по осени, когда начинались ветра и дожди. Река бушевала недели две, а потом лёд сковывал её и останавливал.

– И я как эта река, – каждый раз говорила Марфа Игнатьевна. – Вроде и двигаюсь, но лёд меня не пускает. Вот так, Тамара! Сложно, очень сложно из свободного человека стать несвободным.

– Что ты, бабушка? Отчего же несвободна? Ходишь к реке, ни у кого не отпрашиваешься. Это вот мне приходится всё у вас спрашивать.

– Ты ещё мала! Я говорю не о физической свободе, а о духовной!

Бабушка махнула рукой.

– Давай стирать, поздно уже. Затемно возвращаться будем, а всё из-за твоих завязок…

Тамара обиженно поджала губы и подумала: «Ага, из-за завязок, как же!»

Пока бабушка замачивала в реке бельё, Тамара вспоминала подслушанный утренний разговор.

– Наська, коза ты драная, – ворчала Марфа Игнатьевна, – когда ж ты за голову возьмёшься свою?

– Мама, уймитесь! Ради Христа! Сколько можно?! – Настасья топнула ногой.

– А сколько можно? Кого ты родила от этого пролетариата? Ладно, Томка ещё мозговитая девчонка, а на Сеньку взглянешь, так стыдно становится.

– Не смейте, мама, сына моего обзывать! В нём течёт ваша кровь!

– Моя кровь течёт только во мне! Но к твоим детям это не относится. Не мешай его кровь с моей, опомнись!

– Я уже столько лет с ним живу, неужели нельзя свыкнуться?

– Да ты хоть сто проживёшь с ним – не приму никогда, не прощу, что ослушалась меня!

Настя быстро натянула на себя рабочий халат, потом сняла, свернула его и положила в сумку.

– Я в ночь, покормишь моих, – грубо сказала она матери.

– Ещё чего, сами возьмут. Я стирать пойду с Томкой. Ты ничему не научилась, достойна своего пролетариата.

– Хватит! – Настя подскочила к матери, посмотрела на неё сверху вниз.

У Марфы Игнатьевны глаза засверкали, она оттолкнула от себя дочь.

– Не смей на мать кричать! Если б не я, то вы уже давно бы на поселении брюхи надрывали.

– Как же, если б не вы! – Голос Насти дрожал. – Позабыли вы, маменька, о своих приключениях. Что вы там о крови моих детей говорили? Напомните-ка!

– Ш-ш-ш… – Марфа Игнатьевна зашипела, завертела головой. – Не смей! Нашла что вспомнить!

– Да вы не забывайте, и всё у нас будет хорошо! До завтра, матушка!

Настя хлопнула дверью изо всех сил.

– Коза… – прошептала ей вслед Марфа Игнатьевна.

Тамара тяжело вздохнула.

Вспомнила ещё об одном утреннем приключении. Неожиданно и неизвестно куда пропал её дневник. Всё обыскала Тамара. И в стол отца заглянула, и в комод матери, и у бабушки поискала: как сквозь землю провалился.

А ведь только три дня назад лежал в столе под двумя толстыми книгами сказок. Прятала его Тамара от всех. Писала там всё, что думала и видела.

А тут захотелось быстро разговор матери и бабушки записать, а некуда.

Расстроилась Тамара сильно. Так задумалась, что не откликнулась на зов бабушки.

Уже когда та стояла рядом и норовила схватить внучку за ухо, услышала:

– Горе с тобой одно! Ты оглохла, поди?

– Нет, – помотала головой Тамара. – Не оглохла, задумалась я.

– Задумалась она! Иди полощи, а я выжимать буду.

Тамара стирать в реке не любила, она вообще не любила стирать.

Руки после воды опухали, покрывались волдырями. То же происходило и с телом, когда купалась в реке.

Мать Тамару берегла, к реке не пускала, для купания носила воду из колодца.

А бабушка говорила:

– Это всё от лени ейной! Пусть стирает, привыкнет, и всё пройдёт.

Не проходило. Три дня после стирки в реке Тамара не могла ничего брать в руки, волдыри лопались и доставляли страдания.

Но никому до этого не было дела.

Только Настя жалела дочь, мазала раны дёгтем и кормила с ложечки. Ровно через три дня от волдырей не оставалось и следа.

– Бабуль, а расскажи мне о дедушке, – стараясь держать мокрую простыню двумя пальчиками, попросила Тамара.

– Нашла что спросить, – пробормотала Марфа Игнатьевна. – Чего это тебе надобно вдруг стало о нём услышать?

Тамара пожала плечами:

– Так… Просто интересно. У Вари дедушка есть, у других детей тоже, а я о своём и не знаю ничего.

– Лучше и не знать! От любопытства нос вырастет, никто тебя замуж не возьмёт с длинным носом.

– Не вырастет, – обиженно произнесла Тамара, – не бывает так!

– Ещё как бывает! – Марфа Игнатьевна выпрямилась, бросила только что выжатую почти насухо простыню в воду, чем невероятно опечалила девочку. – Давай полощи, любопытная!

– Ой, рыбка, – воскликнула Тамара.

– Рыбка, рыбка… – Марфа Игнатьевна стала всматриваться в речную гладь. – Нет в этой реке рыбы. А раньше была, много было рыбы. По эту сторону реки и по ту стояли рыбацкие домики.

У реки была хозяйка Анна Гавриловна. Весь улов забирала, продавала и копейки платила рыбакам.

А бывало и не платила, если на левом берегу поймали больше, чем на правом. Рыбаки друг у друга рыбу воровали. И до убийства доходило.

Анна Гавриловна деньги гребла, а отношения рыбаков её не волновали.

Когда богатеи всякие приезжали побаловаться удочкой, рыбакам ловить запрещалось.

И вот однажды к Анне Гавриловне приехал один