Лондон - Эдвард Резерфорд

Лондонские средневековые порядки, как и сам город, не изменились по форме. Под началом избранного мэра им продолжали управлять олдермены, по одному на каждые две дюжины уордов. В каждом уорде был свой совет; ниже – советы приходские, из видных прихожан, отвечавших за правопорядок и благополучие в общине. В данном приходе существовал и обычай высказывать епископу Лондона мнение о кандидатуре своего викария. Сэр Джейкоб, будучи кальвинистом, обошелся бы вообще без епископа, но монарх хотел, чтобы епископы были, а верный королю олдермен рассудил, что на том и делу конец. Приходской совет церкви Святого Лаврентия Силверсливза состоял всего из трех человек: сэра Джейкоба, олдермена, торговца шерстью и тканями, состоявшего в совете уорда, и престарелого джентльмена, который весьма радовал всех тем, что уже три года не раскрывал рта.

Приход был мал, но богат и славен благодаря пожертвованию, сделанному пятьдесят лет назад Серебряным Дукетом. Сэр Джейкоб встречался с Мередитом исключительно по просьбе епископа и двора; сам же он не жаловал его и намеревался покончить со всем быстро. Поэтому, как только Эдмунд остановился перед сэром Джейкобом, тот отбросил всякие церемонии и взял быка за рога:

– Мастер Мередит, вы все еще пишете пьесы?

– Нет, сэр Джейкоб. Уже много лет не пишу.

– Стихи?

– Лишь под действием духовных созерцаний. Сугубо для себя.

– Но уж любовница-то у вас, несомненно, есть, – улыбнулся сэр Джейкоб так, будто хотел, наоборот, укусить.

– Нет, сэр Джейкоб. – Теперь Эдмунд был бледен.

– Да полно, сэр, – фыркнул тот. – Мы же знаем, что вы за человек.

– У вас неверное представление обо мне, – возразил Эдмунд с некоторой дрожью.

– Ах вот как. Что же в таком случае побудило вас принять сан?

Видя, как шансы быть избранным утекают сквозь пальцы, подобно песку, и с полным сумбуром в голове Эдмунд отчаянно прикидывал, что сказать, и случайно проговорился:

– Не вижу другого выхода.

Это был тот редкий случай, когда правда прозвучала краше, чем являлась.

Джентльмен, сидевший одесную сэра Джейкоба, буркнул глухо и неожиданно:

– Раскаяние.

Торговец шерстью тоже одобрительно кивал. Дукет понял, что зашел слишком далеко, и взял себя в руки.

– Но мы сомневаемся в искренности такого преображения, – произнес он мягче, бросив быстрый укоризненный взгляд на коллег.

Однако Мередит тоже успел собраться. Помедлив секунду, дабы в задумчивости посозерцать пол, он поднял голову, серьезно посмотрел на троицу и произнес чрезвычайно спокойно:

– Сэр Джейкоб, мой дед был джентльменом при дворе короля Генриха. Отец последовал по его стопам, и я ни разу не слышал сомнений в моем собственном благородном происхождении. Поэтому, если вам недостаточно даже моего слова, я задам вам простой вопрос: на каком же еще основании мне принять сан, если не по убеждению?

Вышло безукоризненно. Крыть было нечем. Деликатно уличив олдермена в том, что тот назвал его мошенником, Мередит выложил козырного туза. И в самом деле – с чего бы вдруг светскому джентльмену избрать себе столь непритязательную стезю? В этом не было смысла. Сэр Джейкоб сообразил, что сел в лужу, и заколебался. Тут, воспользовавшись короткой паузой, заговорил Джулиус.

Со своего стула возле камина он невинно поинтересовался:

– А правда, сэр, что за вас просил сам король?

Воцарилась тишина, затем Эдмунд, удивленный вмешательством не меньше прочих, повернулся к мальчику и с очаровательной, совершенно естественной улыбкой ответил:

– Я склонен думать, что это так.

Вопрос был исчерпан. Торговец шерстью и старый джентльмен сияли. Сэр Джейкоб был посрамлен, и ему хватило ума понять это сразу. И как он мог отказать любезному кающемуся грешнику, которого поддержал король, кому он сам присягнул на вечную верность?

– Похоже, мастер Мередит, что вы нас переиграли, – изрек он со всем посильным изяществом. – Но помните, – добавил он, и другие согласно кивнули, – мы ждем от вас доброй проповеди.

И Эдмунд, спасший свою шкуру, принялся обдумывать тот факт, что ему – вполне возможно, всю оставшуюся жизнь – придется молиться за сэра Джейкоба, а его единственным другом оказался двенадцатилетний мальчишка.

«Какое горе, что не стало Джейн», – сказал он себе.

Весной в Мерсерс-Холле собралась возбужденная толпа. Маленький Джулиус, приведенный отцом, вовсю глазел по сторонам. Новой звезде предстояло впервые появиться на публике и сделать сенсацию. Снаружи волновался Чипсайд, там собралась тьма народу – всем хотелось взглянуть хоть глазком, и неудивительно. Мало кто в Лондоне видывал подобное.

Гул нарастал. В дальнем конце зала возник человек – крепкий красавец, похожий на провинциального купца.

– Рольф, – шепнул отец.

Но тут вошла она, и в зале воцарилось безмолвие.

Джулиус испытал разочарование. Она была совсем не такой, как он ожидал.

Одета по-мальчишески: бархатная куртка с большим кружевным воротом и манжетами, простая шляпа с жесткими полями, из-под которой вились темные волосы. Веер из страусиных перьев в руке. Она шла очень прямо, мелкими шажками. Если бы не изжелта-коричневое лицо, по моде нарумяненное, ее и вовсе не признали бы за индианку. Ее звали Покахонтас.

По крайней мере, так называлось племя в Виргинии, в честь которого ее нарекла история. На родине ее звали Матаока. Будучи обращенной в христианскую веру, она приняла имя Ребекка, а поскольку была настоящей индейской принцессой, лондонцы прозвали ее леди Ребекка. Мало того, сам король Яков, весьма щепетильный в вопросах королевских титулов, выразил некоторое сомнение в уместности бракосочетания принцессы, пусть даже дикарской, с простым англичанином. Индейская принцесса, подружившаяся с колонистами, вышла за капитана Рольфа всего три года назад, и Англию нынче, говоря строго, в качестве первой американки посещала заурядная миссис Рольф.

Всему Лондону стала известна романтическая история о том, как капитан Смит из Джеймстауна был схвачен людьми ее племени, которые чуть не вышибли ему мозги, и эта индейская девочка, совсем дитя, предложила за него свою голову. Любви у них со Смитом не случилось, она была слишком юна. Но дружба с колонистами привела ее к Рольфу и тому, что в Англии ее чествовали как героиню.

Джулиусу принцесса таковой не казалась. Трудно сказать, чем была грация, с которой она обходила зал, обмениваясь любезностями, возможно, застенчивостью, возможно, высокомерием. Организаторы настроились перезнакомить ее со всеми важными шишками; она же вдруг, утомленная торговцами, направилась прямо к Джулиусу. Секунду спустя он обнаружил перед собой крошечную ладошку и пару миндалевидных карих глаз, взиравших на него с невиданной доселе откровенностью.

Она была меньше и моложе на вид, чем он представлял. Хотя мальчик знал, что ей уж за двадцать, но выглядела она на пятнадцать. И покраснел, думая лишь о пушке́, который впервые обозначился у него над верхней губой, а индианка рассыпалась смехом и пошла дальше.