Десять меченосцев - Эйдзи Есикава

— Как понимать ваши слова о том, что я привлекаю вас? — уточнил Мусаси.

— Как ни странно, но я полюбил вас, едва услышав про вашу победу в Итидзёдзи.

— Вы в то время находились в Киото?

— Да, я приехал в столицу в первый месяц года и остановился в усадьбе господина Датэ на улице Сандзё. Я был у придворного Карасумару Мицухиро на другой день после вашего боя, где и услышал про вас. Карасумару рассказал о вашем прошлом, отметив вашу молодость. Я сразу почувствовал расположение к вам и решил найти вас. По дороге из Киото я увидел вашу надпись у перевала Сиёдзири.

— Вот в чем дело! — протянул Мусаси.

Надпись, адресованная Дзётаро, по иронии судьбы привела к Мусаси совершенно незнакомого человека. Слушая похвалы Гэки, Мусаси укреплялся в мысли, что не заслуживает восторгов. Слова Гэки ставили Мусаси в неловкое положение, потому что он всегда болезненно переживал свои недостатки. Он счел нужным прямо сказать об этом новому знакомому:

— Вы переоцениваете меня.

— На службе князя Датэ, кстати, его доход составляет миллион коку риса в год, состоит немало выдающихся самураев. Я знаком с некоторыми знаменитыми воинами. Но, судя по рассказам о вас, никто из них не смог бы соперничать с вами. Главное, что вы молоды, впереди целая жизнь. Вот это и привлекает меня больше всего. Станем друзьями. Выпьем и поговорим не спеша.

Мусаси принял от Гэки чашечку сакэ и потом пил наравне с ним. Гэки не пьянел.

— Мы, самураи с севера, способны изрядно выпить. Мы пьем, чтобы согреться. Князь Датэ перепьет любого из нас, а мы же стараемся не отставать от хозяина.

Служанка все подносила сакэ и уже несколько раз подправляла светильник. Гэки был неутомим.

— Будем пить всю ночь, — заявил он. — Тогда получится душевный разговор.

— Хорошо, — улыбнулся Мусаси. — Вы говорили, что встречались с придворным Карасумару. Вы давно его знаете?

— Не могу утверждать, что мы друзья, но я не раз бывал в его доме с различными поручениями. Он очень гостеприимен.

— Меня представил ему почтеннейший Хонъами Коэцу. Карасумару большой жизнелюб, что не свойственно аристократам.

Гэки посчитал оценку Мусаси поверхностной.

— Иного вы в нем не увидели? У вас, верно, было мало времени, иначе вас поразили бы его ум и образованность.

— Мы встретились в веселом квартале.

— Ясно, что это не место для серьезной беседы.

— Каков же Карасумару на самом деле?

Гэки сел в официальную позу и серьезно произнес:

— Мятущаяся душа. Человек, пораженный печалью. Его подавляет могущество сёгуната.

Повисло молчание. Мусаси услышал плеск озерных волн, взглянул на белесые полосы, падавшие от лампы на фусума.

— Мусаси, мой друг, ради кого вы совершенствуете свое мастерство? — внезапно спросил Гэки.

Мусаси никогда не задумывался над этим вопросом.

— Для себя, — ответил он.

— Разумеется, но ради кого вы постоянно совершенствуете себя? Для вас тщеславие слишком мелкое чувство.

Гэки словно невзначай перешел к главной цели разговора.

— Вся страна попала под власть Иэясу, — продолжал он. — Установилось некое подобие мира и благополучия. Насколько реально это благоденствие? Воистину ли счастлив народ при новом правителе? На протяжении столетий нами правили Ходзё, Асикага, Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси — вереница военных диктаторов, угнетавших не только простой народ, но и императорский двор вместе с самим императором. Император утратил реальную власть, народ утеснен. Военное сословие захватило все привилегии. Так повелось со времен Минамото Ёритомо, и по сей день ничего не изменилось. Нобунага хотя бы испытывал неловкость от чинимой им несправедливости, он построил новый дворец для императора. Хидэёси был еще разумнее, обязав всех даймё повиноваться императору Го-Ёдзэй и пытаясь улучшить положение простого народа. Ну а Иэясу? Помыслы его сосредоточены на благосостоянии и возвышении собственного клана. Счастье народа и процветание императорской фамилии принесены в жертву военной диктатуры. На пороге новая пора тирании. Никто не переживает за судьбу страны так, как князь Датэ Масамунэ, а среди придворных — Карасумару Мицухиро.

Гэки умолк, ожидая ответа Мусаси, но тот пробормотал сквозь зубы:

— Вот как.

Мусаси, как и многие, понимал, что после битвы при Сэкигахаре произошли коренные изменения в политике. Ему всегда были безразличны политические интриги феодалов из Осаки, изворотливые маневры Токугавы, позиция могущественных владетельных князей вроде Датэ или Симадзу. О Датэ он знал лишь то, что официально объявленный доход с его владений составлял шестьсот тысяч коку риса в год, но, возможно, что он достигал и миллиона коку, как говорил Гэки.

— Дважды в год, — продолжал Гэки, — хозяин посылает принцу Коноэ в Киото товары и провизию из своего владения для передачи императорскому дворцу. Датэ делает это постоянно даже в период войны. Прошлая моя поездка в Киото связана с такой поставкой.

Замок Аоба — единственный в стране, в котором есть специальные покои для императора. Едва ли они когда-либо будут использованы по назначению, но князь Датэ отделал покои деревом, вывезенным из императорского дворца во время его перестройки. Дерево доставили из столицы в Сэндай по воде. — Гэки помолчал. — Кстати, о походе в Корею. Полководцы Като, Кониси и другие пеклись о личной славе. Только на боевых знаменах князя Датэ вместо фамильного герба сияло солнце, тем самым показывая, что он воюет не ради своего рода или Хидэёси, а во славу Японии.

Мусаси внимательно слушал вдохновенное повествование Гэки о достоинствах его сюзерена, его безграничной преданности императору и стране. В пылу Гэки даже забыл о сакэ. Обнаружив, что сакэ остыло, Гэки хлопнул в ладоши, чтобы служанка принесла подогретое.

— Спасибо, я больше не буду сакэ. Я с удовольствием съел бы риса и выпил чаю.

— Как? — пробормотал разочарованный Гэки, но из уважения к гостю приказал служанке подать еду.

Гэки продолжил разговор. Мусаси представлял нравы и порядки у самураев князя Датэ. Они, похоже, строго следовали Пути Воина, серьезно занимались самодисциплиной.

Путь Воина — «Бусидо» — сложился в давние времена, когда только зарождалось военное сословие, но теперь его каноны стали преданием седой старины. За годы смут в пятнадцатом и шестнадцатом веках нравственные законы военного сословия размылись, ими стали пренебрегать. Самураем стал называть себя любой, кто умел размахивать мечом или стрелять из лука и имел смутные понятие об этических нормах «Бусидо». Самураи-самозванцы по моральным качествам нередко стояли ниже крестьян и горожан. Одержимые бахвальством и стремление к власти, они были обречены на гибель. Немногие даймё понимали происходящее. Группа высших вассалов сёгунов Токугавы и Тоётоми стремилась создать новый «Бусидо», который стал бы основой для сплочения и процветания нации.