По воле судьбы - Колин Маккалоу

— А ведь их не зарезали, как беспомощных женщин, — сказал Цезарь. — Они отчаянно сопротивлялись.

Внезапно он остановился.

Остановился у того места, где юные римляне закололи себя. Головорезы не тронули самоубийц, очевидно из суеверного страха. Умереть в бою — это одно. Но убить себя после боя, во мраке ночи, — это ужасно.

— Горгона! — воскликнул Цезарь и разрыдался.

Он стоял на коленях возле убитого ветерана, обнимал недвижное тело, прижимался щекой к седым безжизненным волосам. Это не имело ничего общего со смертью его матери и дочери. Генерал оплакивал своих солдат.

Сульпиций Руф прошел дальше, пораженный молодостью поверженных храбрецов. Многие из них еще даже ни разу не брились. О, сколько скорби! Его взгляд перебегал с лица на лицо, надеясь отыскать хоть какой-нибудь признак жизни. И он нашелся в глазах пожилого центуриона, руки которого судорожно сжимали рукоять погруженного в его тело меча.

— Цезарь! — крикнул Руф. — Цезарь, здесь есть живой!

И центурион успел рассказать им, что приключилось с тринадцатым легионом, прежде чем отойти в иной мир.

Слезы все текли. Цезарь встал и огляделся.

— Нет серебряного орла, но он должен быть здесь. Знаменосец, умирая, отбросил его в гущу защищавшихся.

— Наверное, его подобрали эбуроны, — предположил Сульпиций Руф. — Они все здесь перевернули. И не тронули только тех, кто покончил с собой.

— Горгона знал, что их не тронут. Искать нужно здесь.

Растащив груду тел, они нашли штандарт тринадцатого легиона.

— За всю мою долгую военную бытность, Руф, я никогда не сталкивался со случаями уничтожения целого легиона, — сказал Цезарь, когда они возвращались к выходу из ущелья. — Я понимал, что Сабин — дурак, но не знал, что настолько. Он хорошо справился с Виридовигом и венеллами, и я счел, что могу на него положиться. А вот Котта, напротив, вел себя достойно.

— Ты не можешь учесть все, — осторожно сказал Сульпиций Руф, не совсем понимая, как правильно реагировать.

— Да, не могу. Я имею в виду не Сабина, а Амбиорига. Белги обрели сильного лидера, который должен был меня уязвить, чтобы показать остальным племенам, что он способен возглавить их. Как раз сейчас он принюхивается к треверам.

— А не к нервиям?

— Они не воюют верхом, что необычно для белгов, а Амбиориг — прирожденный командир конницы. Нет, ему нужны треверы. Кстати, как ты держишься на коне?

Сульпиций Руф смутился.

— Не так хорошо, как ты, Цезарь, но сносно.

— Прекрасно. У меня будет к тебе поручение. Сам я сейчас должен остаться здесь, чтобы провести обряд погребения. У большинства мертвецов нет голов, и, значит, у них могут возникнуть проблемы с Хароном. К счастью, я — великий понтифик и у меня есть возможность, заручившись согласием Юпитера Наилучшего Величайшего и Плутона, заплатить Харону разом за всех.

Это было очевидно. Обезглавленный римлянин не только лишался звания римского гражданина, но и не мог оплатить переправу через реку Стикс, ибо монетку, назначенную перевозчику, клали усопшему в рот. Нет головы — нет монетки, а это означало, что тень умершего (не душа, а бездушный след жизни) не достигнет подземного царства и будет неприкаянно бродить по земле, не находя пристанища и приюта. Незримый скиталец подобен живому умалишенному, которого кормят и одевают сердобольные люди, но никогда не приглашают погреться возле домашнего очага.

— Возьми мой эскадрон и поезжай к Лабиену, — сказал Цезарь. Он вынул из-под кирасы платок, вытер слезы и высморкался. — Он на Мозе, около Виродуна. Дориг даст тебе пару проводников. Расскажи Лабиену, что здесь произошло, пусть сделает выводы. А еще скажи, — Цезарь тяжело перевел дыхание, — скажи, чтобы никому не давал пощады.

Квинт Цицерон ничего не знал о судьбе Сабина, Котты и тринадцатого легиона. Крепости, подобной Атватуке, у нервиев не имелось, и потому младший брат знаменитого адвоката расположил свой девятый легион посередине плоского, покрытого мокрым снегом пастбища, на большом удалении как от леса, так и от реки Мозы.

Там было неплохо. Приток Мозы, протекающий через лагерь, снабжал римлян хорошей свежей водой и уносил прочь экскременты. Пищи у них хватало, и гораздо более разнообразной, чем они ожидали, отправляясь в эту дыру. Дрова, правда, приходилось возить из лесу, но обозы туда отправлялись с вооруженной охраной и держали связь с лагерем через систему сигналов.

А самым большим удобством зимовки являлось наличие вблизи лагеря дружественно расположенных к римлянам поселений. Местный аристократ из нервиев, некий Вертикон, был полностью на стороне римской армии, ибо побаивался соседей-германцев, а потому разрешал местным женщинам посещать римских солдат. Разумеется, не задаром, но денежки у легионеров водились, а зарабатывать их было не только легко, но и приятно, так что число любительниц поживиться росло. Квинт Цицерон с улыбкой закрывал на это глаза, а в письмах к брату всерьез задавался вопросом, не следует ли ему брать свою долю с комиссионных за сводничество, которые, без сомнения, получал Вертикон.

Девятый легион состоял из ветеранов, которых набирали в Италийской Галлии во время последних пяти месяцев консульства Цезаря. Они с удовольствием вспоминали, как прошли с ним в сражениях от Родана до Атлантического океана и от аквитанской реки Гарумны до устья Мозы в Галлии Белгике. Несмотря на такие заслуги, каждому из них было на круг года по двадцать три. Эти стойкие парни ничего не боялись. Рослые, белокурые, светлоглазые, они были потомками галлов, вторгшихся в пределы Италии несколько столетий назад. Однако кровное родство не вызывало у них симпатии к тем, кого они теперь покоряли. Больше того, они ненавидели галлов — белгов, кельтов, не имело значения. Солдат может уважать противника, но не обязан любить и жалеть. Ненависть — лучшее из того, что может испытывать хороший солдат к неприятелю, и Квинт Цицерон целиком полагался на этих ребят. Настолько, что даже не давал себе труда разглядеть, что творится у него под носом. А творилось нечто не очень хорошее. Нервиев по пути к треверам деятельно обрабатывал Амбиориг.

Предводитель эбуронов внутренне возликовал, узнав, что женщины нервиев ходят подрабатывать к римлянам, и принялся очень настойчиво дергать за эту струну.

— Вы действительно довольствуетесь своими женами после каких-то римских солдат? — спрашивал он, удивленно раскрывая глаза. — Ваши дети действительно ваши? Будут ли они говорить на своем языке, а не на латыни? Что они предпочтут, пиво или вино? Будут ли они чмокать губами при мысли о сливочном масле на своем хлебе или захотят обмакивать хлеб в оливковое масло? Будут ли они слушать песни друидов или одни лишь римские фарсы?

Несколько дней такой агитации — и нервии были у Амбиорига в кармане. Потом он захотел увидеться с Квинтом Цицероном, чтобы купить его так же, как Сабина. Но Квинт Цицерон был не Сабин. Он отказался принять посланцев Амбиорига, а когда те стали настаивать, по-солдатски послал их.