Вартанян - Николай Долгополов

— Геворк Андреевич, судя по тому, что у вас есть и рабочий телефон, вы отдел не отходите?

— Тружусь.

— И ездите на работу каждый день?

— Стараюсь.

— Так далеко ведь.

— Не так уж. Помогает держать форму.

— Вы — полковник?

— Полковник. Поздно получил. Я до этого вопрос однажды поднимал, чтобы звание присвоили. Но кадровик не понял, говорит: «Зачем вам звание? Ходите свободно». Обидно! Спасибо, Андропов присвоил.

— Он, если не ошибаюсь, тогда уже был председателем КГБ. Ваша информация доходила и лично до него?

— Доходила, и, как мне рассказывают, регулярно. Однажды Юрий Владимирович очень заинтересовался одним сообщением — чисто политическим. И спросил у кого-то из руководителей Первого главного управления, который и делал доклад: «А в каком звании "Анри"?» Тот объяснил: не аттестован. Андропов удивился, предложил исправить положение. И в 1968-м, мне тогда было уже сорок четыре года, присвоено первое мое воинское звание — капитан. Но уже вскоре, через семь лет, я стал полковником. Это произошло одновременно с награждением меня орденом Красного Знамени.

— Орден за что-то конкретное?

— Именно: «за конкретные результаты в работе». Скажу так, что два руководителя — Юрий Владимирович Андропов и первый директор Службы внешней разведки России Евгений Максимович Примаков — сыграли большую роль в нашей с Гоар судьбе. В 1994 году, при Примакове, я получил пять боевых наград — как участник Великой Отечественной.

— Разве за Тегеран-43 вы ничего не получали?

— Как не получали? После предотвращения теракта наша «Легкая кавалерия» получила благодарственную телеграмму от начальника отдела из Центра. Телеграмма, полученная резидентурой из Москвы! Представляете?! Мы были счастливы.

— И это — всё?

— На то время — да. Но меньше всего в военные годы мы думали о наградах. Надо было помогать родине.

— Геворк Андреевич, а можно спросить: членом партии вы были?

— Да, вступил в 1958 году. А Гоар — позже, в отпуске, во время одного из наших приездов домой.

— Владимир Путин назвал распад Советского Союза «крупнейшей геополитической катастрофой века». А как бы вы оценили события 1991 года?

— Тяжелый момент в истории! И разведка переживала тогда исключительно нелегкие времена. Но теперь-то ясно, что мы выстояли. А события 1991 года оцениваю с горечью…

— Гоар Левоновна, а вы по званию кто?

— А я так и не была аттестована. Чебриков, правда, в 1986 году, когда я формально на пенсию выходила, назначил мне пенсию полковника — 250 рублей, по тем временам немало. Но сейчас, понятно, обыкновенную пенсию получаю. Плюс — дотацию небольшую. Работником сейчас не считаюсь. Но помогаю, чем могу.

— Позвольте вопрос, возможно, и не совсем деликатный. Столько десятилетий в зарубежье и на такой смертельно опасной работе. Вы материально хотя бы обеспечены нормально? Ведь «там» нажитое, догадываюсь, ушло безвозвратно, а здесь есть хоть что-то? Может, осталось от отца?

— У него был большой дом в Ростове, — сказал Геворк Андреевич и даже показал мне фотографию особняка. — И купчая отцовская сохранилась. Теперь в этом двухэтажном доме живут двенадцать семей. Мы с Гоар ездили, смотрели. Естественно, на дом мы не претендуем. Когда вся семья вернулась в начале пятидесятых из Тегерана, нам хотели дать квартиру в Ереване. Но отец отказался. Сказал, что мы — люди относительно обеспеченные, построим всё сами, и квартиру попросил дать нуждающимся. Только вот дали или не дали — этого я вам уже не скажу.

— Вы считаете себя людьми обеспеченными?

— По нашим меркам, конечно.

— Дача, машина?

— Дачу нам дала Служба. Машину — продали. Да и была она у нас тут в солидном двадцатилетнем возрасте. Счастье-то совсем не в том. Мы сделали всё, что только могли и вернулись домой, на родину. Вот в этом — счастье!